Каким-то образом во время этого испытания мне удалось заметить нечто странное. Как вы можете себе представить, все это продолжалось довольно долго, но поскольку о своих воспоминаниях я говорил свободно, меня перестали бить, а один из безмолвных слуг даже дал мне чашку воды, чтобы голос звучал громче и яснее. Пока я продолжал, с готовностью отвечая на вопросы Прейратса, словно ребенок, принимающий первую святую мансу, я заметил что-то беспокоящее в том, как свет двигался через комнату. Сперва в своем измученном болезненном состоянии я был убежден, что каким-то образом Прейратс заставил солнце катиться вспять, потому что свет, который должен был двигаться через кровавые окна с востока на запад, вместо этого скользил в обратную сторону. Я задумался над этим — в такие моменты лучше думать о чем-то другом, а не о том, что происходит с тобой, — и понял наконец, что законы мироздания все-таки не могут быть отменены. Скорее дело было в башне, или по крайней мере в верхней секции, в которой мы находились. Она медленно крутилась в том же направлении, что и солнце, чуть быстрее, чем оно, крутилась так медленно, что, как я думаю, этого нельзя было заметить снаружи. Так вот почему ничто не должно было прислоняться к каменным стенам этой комнаты, подумал я. Даже под страшным грузом моей боли и ужаса я восхищался огромными механизмами и колесами, которые, должно быть, бесшумно двигались за тяжелой каменной кладкой или у меня под ногами. Такие вещи некогда черезвычайно интересовали меня. В юности я проводил много часов, изучая законы небесной механики, и, да помогут мне боги, это дало мне повод не думать о том, что было сделано со мной и что я делал со своими товарищами.
Оглядывая круглую комнату, я продолжал свою болтовню. В первый раз я увидел слабые знаки, вырезанные на красном оконном стекле, и как тени этих знаков, выступающие слабыми, чуть более темными линиями, пересекают странные символы, изображенные на внутренних стенах башни. Я не мог придумать никакого другого объяснения, кроме того, что Преиратс превратил верхнюю секцию башни Хьелдина в своего рода огромные водяные часы — указывающее время сооружение огромной величины и сложности. Я думал и думал, но, вплоть до сего дня не смог придумать никакого объяснения, которое достаточно хорошо соответствовало бы всем этим фактам. Черное Искусство, которому посвятил себя Прейратс, сделало песочные и солнечные часы беспомощно неточными.
Мириамель не перебивала его довольно долго, потом наконец спросила:
— Итак, что же было дальше?
Кадрах все еще медлил. Когда он продолжил, то стал говорить чуть быстрее, как будто эта часть была для него еще более неприятна, чем предшествующая.
— После того, как я кончил рассказывать Прейратсу все, что знал, он обдумывал услышанное, пока последнее серебро заката не ушло из одного окна и не появилось в углу следующего. Тогда он встал, махнул рукой, и один из его слуг подошел ко мне сзади. Что-то ударило меня по голове, и больше я ничего не помню. Я проснулся в чаще у Кинслага, моя разорванная одежда была покрыта пятнами засохшей крови. Думаю, они приняли меня за мертвого. Конечно, Прейратс не счел меня достойным никаких усилий, даже и того, чтобы как следует убить. — Кадрах остановился, чтобы перевести дыхание. — Вы можете подумать, что я должен был быть очень счастлив, что остался жив, чего никак нельзя было ожидать, но все, что я мог сделать, это заползти подальше в кустарник и ждать там смерти. Но дни были теплые и сухие; я не умер. Когда я достаточно оправился, я пошел в Эрчестер. Там я украл какую-то одежду и немного еды. Я даже выкупался в Кинслаге, и после этого смог пойти туда, где продавалось вино. — Монах застонал. — Но я не мог покинуть город, хотя безумно стремился к этому. Вид башни Хьелдина, возвышавшейся над внешней стеной Хейхолта, ужасал меня; тем не менее я не мог бежать: я чувствовал себя так, как будто Преиратс вытащил часть моей души и держит меня на привязи, как будто он в любое время мог позвать меня назад и я бы пошел. И все это несмотря на тот факт, что его, очевидно, совершенно не заботило, жив я или мертв. Я оставался в городе, воровал, пил, безуспешно пытался забыть то ужасное предательство, которое я совершил. Я не забыл конечно — я никогда не забуду этого — хотя постепенно я стал достаточно силен для того, чтобы вывернуться из-под тени башни и бежать из Эрчестера, — казалось, он собирался сказать что-то еще, но потом только содрогнулся и замолчал.
Мириамель снова схватила руку монаха, царапавшую деревянную скамью. Где-то к югу раздался одинокий крик чайки.
— Но ты Не можешь винить себя. Кадрах. Это глупо. Всякий бы сделал то же, что и ты.
