— Да, там точно это было. Вот только год не помню. Я тогда отцу показал эту бумагу, а он рассердился и забрал ее. Потом-то я понял, что это против вампиров, — рассуждал я.
— Похоже на то, очень похоже, — задумался Загорский, — кто бы мог подумать — изучать вампиров и всякую нечисть по источникам, ха-ха. Впрочем, я сюда специально за этим и приехал. Уж много всякого странного про Ломокну слышал — и не верил. Всё же классическое образование и наука, знаете ли, выбивают всякую дурь из головы. А тут — вот этими вот руками несколько зомби на тот свет обратно отправил. Кстати, про Бергути! Что же вы про него не разузнаете, Иван?
— Где бы я это мог сделать? — в недоумении уставился я на учителя.
— Ну как же! — он всплеснул руками. — У Анны Максимилиановны конечно, вашей хорошей подруги.
— Какой-какой Анны? Это кто такая?
— Баба Нюра — Анна Максимилиановна Бергути. Сестра Карла Максимилиановича, бывшего городского головы. — как само собой разумеющееся выдал учитель. — Вы что, не знали?
— Нет, — только и мог произнести я, — обязательно спрошу у нее.
— Спросите, спросите, да и мне потом порасскажите, уже больно это всё интересно, — произнес Загорский.
— Вениамин Григорьевич, а что вы знаете про Карла Ломокку? — задал я мучивший меня с недавних пор вопрос.
— Ломокка, Ломокка… — протянул учитель. — Легендарный основатель города Ломокны в тысяча сто семьдесят седьмом году. Выехал из итальянских земель на Русь, преследуемый могущественными врагами его знатного рода. Род Ломокка — из него выходили и кардиналы, и военачальники, и даже Папы римские. Но про то, что именно Карл Ломокка основал город — миф, не более того.
— Но как же! — возмутился я. — Ломокка и Ломокна — одинаково звучит. И на гербе Ломокны — лом.
— Вот что значит — отсутствие исторического образования, — назидательно поднял палец Загорский, — да, в Италии есть знатный род Ломокка — это факт. В России есть город Ломокна — но они никак между собой не связаны. А герб — знаете ли вы, Иван, когда этот герб был придуман?
— Нет, — был вынужден признать я.
— В начале восемнадцатого столетия, причем непонятно кем. Возможно, этот человек, будучи образованным, знал про род Ломокка. Но, будучи не обремененным историческими знаниями, связал два одинаковых слова и получилась интересная история. Прекрасный миф, но к реальности не имеющий отношения, — разложил по полочкам учитель.
— Эх, обидно как-то, — сказал я вслух, но в голове держал слова из рассказа призрака про «Карла Ломокку из семени Ормова».
— Так бывает с людьми недалекими и продолжающими играть в детство. Миф и сказка кажется им более привлекательными, нежели реальность, — продолжал, поправляя пенсне, историк, — но обратимся к источникам.
Он прошел к шкафу в кабинете истории, уставленному книгами, и достал оттуда толстый том.
— Вот научное издание Лаврентьевской летописи, где говориться про основание Ломокны. Так, так. — Загорский стал искать нужный год. — Ага, вот, читай.
— «Тоя же зимы поиде Всеволод на Глеба к Резаню, с Ростовци и с Суздалци с всею дружиною… И бывшем им у Ломокны, прииде весть, оже Глеб пошел Володимерю инем путем и воюет с половци около Володимеря…», — по слогам с трудом прочитал я.
— А-ха-ха, — засмеялся учитель, — вот тебе история, а не выдумки. Если интересно, приходи сюда, читай, изучай. Весь шкаф в твоем распоряжении. Но из гимназии — книги не выносить. А мне пора.
— Спасибо, Вениамин Григорьевич, — произнес я и мы попрощались.
Я сидел за партой и пытался понять, о чем говориться в летописи. Несмотря на то, что я бегло читал по церковнославянски — сказывалась постоянная практика в Петропавловской кладбищенской церкви — этот текст было тяжело читать.
Впрочем, я залип в летопись, перебирая записи о давних годах России. Слова были написаны по-старославянски с множеством примечаний. Впервые в жизни я соприкоснулся с настоящей историей, а не с рассказами о ней. Кому-то она могла показаться скучной и сухой, но для меня вкус подлинности оказался сладок.
В тот же вечер, накануне церковного праздника, я отправился в храм на всенощное бдение. Баба Нюра привычно стояла у канона — столика со свечами, зажигаемыми за усопших. Я прислуживал в алтаре, выходил читать Шестопсалмие на центр церкви. Знал его практически наизусть за те бесчисленные прочтения, когда во всем храме тушили свечи, и лишь я один стоял со свечой, освещающий потрепанные и закапанные воском страницы Часослова.
Тихий свет лампад освещал иконы и фрески, и в тишине погруженного в задумчивость и зиму храма звучал лишь мой голос. «Сердце мое смятеся, остави мя сила моя и свет очию моею, и той несть со мною…» То переживая привычные чувства от строк псалмов, то размышляя про бабу Нюру Бергути, присевшую во время чтения на лавку, я растворялся в спокойствии этого момента.
После завершения службы я решился подойти к древней старушке.
— Анна Максимилиановна, хотел поговорить с тобой, — обратился я к ней, следя за реакцией, а баба Нюра встрепенулась и внимательно посмотрела на меня, но потом вздохнула и сгорбилась.
