Сам призрак поведал нам, что он являлся первым из итальянского рода Бергути, приехавшим на службу в Россию как военный специалист. Он сделал быструю карьеру, оказавшись подле Ивана Васильевича, впоследствии названного Грозным. Принимал участие в покорении Казани и Астрахани, а также Ногайского ханства.
Потом его отправили воеводой в любимый город царя — Ломокну — где заведовал великокняжеским дворцом, располагавшимся рядом с Воскресенской церковью за крепостными кремлевскими стенами. Но, как и многие любимчики в условиях опричнины попал в немилость. Иван Грозный собственноручно отсек ему голову прямо у него в доме, в присутствии жены и детей.
Константин лишь сумел вымолить у царя пощаду для своих родных, которые и остались жить в городе в том же доме. А сам царской волей обратился в призрака этого дома и также, как и его соотечественники — строителя кремля — был оставлен хранителем города. Поколение за поколением перед глазами Константина проходила жизнь его потомков, пока из всех в городе не осталась лишь одна — Анна Максимилиановна. Ее брат Карл умер бездетным, а у Анны были муж и сын, но ее семья погибла при невыясненных обстоятельствах.
Разбираясь с архивом Бергути, я очень быстро понял, что жестоко разочарован. Да, в нем было множество документов за полувековой период управления Ломокной Карлом Максимилиановичем. Но что это были за документы? Разрешения на строительство по образцовым проектам, переписка по очистке площадей и улиц города от навоза, выборы в мещанское управление и сиротский суд, увеличение взимания сбора с барок ломокненок, плывущих по Смоква-реке, переписка по таким же скучным вопросам с Московским губернатором. Рутина, одним словом.
Я и сам не знал, на что надеялся, что хотел обнаружить. Казалось, тот единственный документ, найденный в моем старом доме среди бумаг отца, и был самым интересным из всего, что мы вычитывали в архиве Бергути. Не один я испытал жестокое разочарование, и через несколько недель за документами сидели только я с Васькой.
Да уж, поманили конфектой — а дали пыльные ненужные бумажки. В таком шикарном доме с призраком ожидаешь гораздо больше, чем кучу документов на сдачу в наем торгового места на Нижней площади на трехлетний срок с арендной платой такой-то. И вот сегодня после тренировок в подземелье я один поднимался по ступенькам дома Бергути. Васька наконец, вслед за всеми, заявил, что больше не может перебирать эти бесполезные бумажки.
Я же из принципа решил разобраться до конца, тем более что оставалось совсем немного. К тому же, когда нам вручался архив, баба Нюра попросила разобрать листы по порядку — по темам и времени составления. Как она объяснила, все документы вместе с сундуком доставили к ней домой после смерти ее брата. Городскому управлению эти бумажки были не нужны, а ей тоже не с руки было разбираться с ними.
Бумаги, разложенные по категориям, лежали на столе. Вынув последнюю небольшую стопку, я стал разбираться с ней. Обнаружилась переписка Карла Максимилиановича с Петербургом. В ней городской голова просил выделить средства на сохранение и восстановление городской крепости Ломокны, но ему было отказано вследствие нехватки средств в бюджете. Читать все эти письмена было тем еще мучением — вечные повторения одного и того же, расплывчатые формулировки, часто нечитаемый почерк служителей.
Последний документ привлек мое внимание. В нем говорилось о продаже с аукциона за долги имущества купца первой гильдии Желочникова. Фамилия показалась знакомой. Точно! Есть же такой писатель, родившийся в Ломокне — Иван Иванович Желочников. Проверил документ — купца звали Иван Ильич. Похоже, писатель — его сын. Но кроме описания долгов по поставкам соли и того, что купец потом скандалил в суде, угрожая всем неким хоботом, ничего другого не было.
— Вот таким-то хоботом, — грустно произнес я ломокненскую присказку, укладывая листы по последнему делу в стопку, где находились документы по долгам и векселям.
— Закончил? — спросил призрак дома. — Ну и отправляйся восвояси вместе со своим котом.
Я сидел в мягком кресле за столом. Несмотря на разочарование от содержания документов, всё же приятно было видеть плоды рук своих. Кот Тима был временно принят в дом, охотясь за мышами, которых развелось тут в избытке. Он постоянно ловил их и приносил в зал, требуя награду. К призраку кот быстро привык, хотя они и испытывали друг ко другу искреннюю взаимную неприязнь. Раз они даже схлестнулись — призрак бил своей неизменной тростью, а кот парировал удары лапами.
— Скажите, Константин, а вы всех котов не любите или только моего? — спросил я от нечего делать. Уходить не хотелось, а просто сидеть молча было скучно. Призрак же посмотрел на меня как на неисправимого дурака.
— Ох, молодежь! — замотал он головой, отчего она едва не свалилась. — Чему же вас учат-то? Коты и приведения — две вещи несовместные. Они приведений всегда видят и терпеть не могут. Вот если я захочу — ты меня не заметишь, а этот волосатый всегда увидит. Кстати, собери в комнате его шерсть, пока не ушел.
