— Алла-а!!!
Никто ничего не понимал, но не откликнуться было нельзя. Десятков шесть мужчин в чалмах, обретавшихся в зале, как один вскинули руки и закричали на разные голоса, кто тоненько, кто перепуганным басом:
— Алла-а-а-а-а!!
И тут, словно этот мощный всеобщий призыв распахнул некие иные, не совсем посюсторонние врата, из сумрака поплыли стоящие в строю, по стойке «смирно», копии бека — молодые и чуть постарше; все, как на подбор, великаны и герои, в бурках, папахах, со сложенными на рукоятях сабель коричневыми жилистыми руками, с острыми каменными лицами цвета загустевшего солнца.
Богдан оторопело принялся считать — и, похоже, не он один.
Богатырей в папахах оказалось тридцать три.
Пока они выплывали на свет Божий и строились на мраморной тверди, сам бек, чуть щурясь, огляделся и явно заметил Богдана. Но не подал виду и не сделал к нему ни шагу.
Построившись в круг, в затылок один другому, богатыри опять страшно и протяжно крикнули что-то — и, потрясая единомоментно вылетевшими в солнечный свет саблями, начали боевую пляску.
Описать это невозможно. Достаточно лишь сказать, что через десять минут, когда пляска подошла к концу, в зале осталось человек двадцать, или чуть более; остальные нечувствительным образом утекли куда подальше. Да и оставшиеся не сделали того же лишь потому, что примерзли к месту, не в силах сделать и шагу на ногах, разом лишившихся всякого намека на мышцы.
Потом, чеканя шаг и звеня наградами, бек пошел к Богдану. Окончательно оторопевшие люди в зале благоговейно в немом ожидании смотрели только на него. Но когда это грозное видение, этот новый Тамерлан остановился возле бледнокожего очкарика в расстегнутой на груди рубашечке и легких порточках и, вместо того, чтобы, например, пластануть его своей громадной саблей, обнял широко распахнутыми руками, а очкарик в ответ обнял Тамерлана, асланiвцы точно поняли, что настал конец света.
— Здравствуй, минфа, — сказал Ширмамед, словно мочалкой драя щеку Богдана своей жесткой бородой и натирая его, как на терке, на орденах и медалях, усыпавших бурку.
— Здравствуй, бек, — ответил Богдан, с удовольствием и нежностью хлопая Ширмамеда по твердым, как дерево, плечам бурки. — Здравствуй, ата.
— Здесь лучшие воины моего тейпа, — сказал бек. — Принимай.
— Господи, ата! Зачем?
Бек отстранился. Посмотрел на Богдана с удивлением.
— Ты спросил вопрос, да? Ты не знаешь? Я тебе скажу. Жену твою спасать!
— Ширмамед, ну что ты, право… Я бы сам. Один…
— Я читал книгу, — твердо и очень спокойно перебил его достойный бек. — Книга умная. Великий заморский писатель Хэ Мин-гуй сказал: человек один — ни чоха не стоит! Ты читал?
— Читал.
— Зачем читал? Читал — а не запомнил! Только время тратил!
— Но, бек, Жанна все-таки не твоего рода…
Бек пожевал узкими коричневыми губами. Седая борода его встопорщилась.
— У вас, у русских, в голове совсем ничего нет, да? Нет? Немножко есть? Скажи мне: ты моей дочери муж?
— Муж.
— Жанна тебе жена?
— Жена.
— Значит, она мне дочь!
То ли усталости, то ли от переживаний — но у Богдана на глаза навернулись слезы. Ни слова больше не говоря, он опять обнял бека и прижался щекой к его жесткой седой бороде. Бек опять легонько похлопал Богдана по спине, и совсем уже негромко, ласково проговорил:
— Ничего. Ты молодой, много думаешь… Повзрослеешь — начнешь понимать.
Богдан взял себя в руки. Глубоко вздохнул, успокаиваясь; приподняв очки, вытер уголки глаз. Сказал:
— Спасибо.
— В гостиницу езжай с нами. Расскажешь по дороге, что тут успел.
— Хорошо. Я остановился в небольшой такой, недорогой, мы там все сможем…
Бек гордо выпрямился.
— Дорогой, недорогой… Что говоришь? В любом городе правоверных должна быть ведомственная гостиница Военной Палаты, называется «Меч Пророка». Мне, как потомственному воину-интернационалисту, там должны бесплатный номер, один месяц в год! Хвала Аллаху, мы в Ордуси живем, а не в какой-нибудь Свенске. Вези в «Меч Пророка»!
Богдан поглядел на неподвижно стоящих в строю богатырей.
— А… семья?
Бек со значением положил руки на рукоять сабли и сказал:
— Семья со мной.
Локоть к локтю они прошествовали к багажному отделению. Лучшие воины тейпа, храня суровое мужское молчание, звеня саблями о стальную клепку шаровар, строем по четыре следовали за ними.
В багажном отделении бек небрежно повернулся к своим богатырям.
— Кормиконев, автобус надо.
Стоявший в первом ряду крайним слева богатырь, едва успев поправить немного сбившуюся папаху и ни слова не говоря, громкой опрометью бросился на стоянку. Самораздвигающиеся двери едва успели торопливо самораздвинуться. Казалось, даже они зашипели как-то необычно. Опасливо.
— Кормикотов, карту города и уезда надо.
Стоявший в третьем ряду крайним справа богатырь, вздумавший было на досуге почесать бороду, вздрогнул, быстро опустил руку и ровно тою же громкой опрометью устремился к видневшемуся вдали киоску «Ордуспечати».
— Кормимышев, вещи неси.
