Через пять минут каждый развернул клок бумаги, тщательно свернутый напарником. Баг прочитал: «Грабителей интересовал именно крест, и только крест». Богдан прочитал: «Эти скоты приперлись нарочно за крестом Сысоя, а на все остальное им было начхать».
Напарники обменялись понимающими взглядами. Обоим было приятно.
— Пожалуй, дело у нас пойдет, еч Лобо, — сказал Богдан.
Баг откашлялся и неуверенно предложил:
— Может, по бутылочке пива, еч Оуянцев-Сю?
Богдан и не подозревал, насколько дружественный поступок совершил сейчас его напарник и каких усилий ему это стоило. В компании Баг употреблял лишь крепкие напитки, а пиво – это было святое, это было только в одиночестве, без суеты и молча, под неторопливое, вольное течение мыслей… Шестым чувством угадав трезвенную суть Богдана и не желая так уж сразу предлагать ему испить по чарке московского эрготоу, Баг наступил на горло собственной песне и сделал жест столь широкий, что им могла бы оказаться осенена вся Ордусь.
Жест сей фатально не был понят. При мысли о горьком и ядовитом алкоголе, темно-буром, словно истоптанная сапогами любителей морошки и клюквы жижа торфяных болот, Богдана лишь передернуло.
— В Великой Ясе Чингизовой сказано следующее, — сухо проговорил Богдан. — «Если нет уже средства от питья, то должно в месяц напиваться три раза, если перейдет за три раза – виноват. Если в месяц напиваться два раза – это лучше; если один раз – еще похвальнее, а если совсем не пьет, то что может быть лучше этого».
— «Но где же найти такое существо! — презрительно глядя на Богдана, подхватил Баг. — А если найдут, то оно достойно всякого почтения»… Помню, драгоценный единочаятель, помню! Наизусть помню! Считайте, почтения к вам я уже исполнился. Но, во-первых, в этом месяце я напивался лишь дважды, а во-вторых, бутылкой пива никто еще за всю историю Ордуси не исхитрялся упиться!
Богдан понял, что с таким трудом протянутые, первые, робкие ниточки между ним и Багом рвутся с треском. И понял свою бестактность.
— Я хотел лишь сказать, еч Багатур, — примирительно проговорил он, — что негоже нам будет через каких-то четыре часа огорошить имперского принца пивным выхлопом. Пусть даже это будет выхлоп пива «Великая Ордусь». На нем, на выхлопе-то, иероглифов не написано.
Баг помолчал, потом рассмеялся с неожиданным добродушием.
— Хао, — сказал он. — Действительно, надо успеть немного отдохнуть, поразмыслить и привести себя в порядок.
— В четверть пятого встречаемся на воздухолетном вокзале, у перехода для прибывающих, — ответил Богдан. — Годится?
— Годится.
Богдан понял, что прощен.
Дома было тихо. Женщины еще спали. Видимо, чтобы хоть как-то успокоить нервы, взбудораженные из ряда вон выходящим исчезновением мужа, а заодно и употребить время с толком, Фирузе допоздна инструктировала молодую относительно потребностей, вкусов, пристрастий и недомоганий Богдана. Интересно, сколько продержалась француженка и чем все кончилось.
Богдан тихонько принял душ, побрился, сменил рубаху и, едва слышно напевая, принялся мастерить себе яичницу. Жены женами, а есть-то надо. Богдан размышлял. Что-то ему в этом деле не нравилось, что-то беспокоило.
— Какая миленькая песенка, — раздался сзади голос Жанны.
Богдан осекся и едва не выронил сковородник. Он только сейчас понял, что мурлычет себе под нос с детства любимый шлягер шестидесятых «Союз нерушимый улусов культурных…»
— Ты меня научишь, милый?
Она стояла в двери, замотавшись в купальное полотенце – еще немного сонная, нежная, обворожительная. Уютно моргала и робко улыбалась, глядя на мужа.
— Конечно, — умиляясь, сказал Богдан.
Жанна спохватилась.
— Ты куда-то спешишь? — встревоженно спросила она.
— Да.
— А вечером будешь дома?
— Надеюсь.
— Ты всегда такой занятой?
— Нет.
— Это хорошо. А я уж решила, это каждую ночь так.
— Присаживайся.
— Нет. Буду стоять перед тобой вот такая. Мне нравится, когда ты на меня смотришь.
— Я поперхнусь.
— Я тебя побью по спине. Я уже знаю этот старинный славянский обычай.
— Хочешь тоже съесть кусочек?
— Нет. Ты голодный. А у нас с Фирой весь день впереди, чтобы тебя дожидаться, болтать и… как это… чаи прогонять.
Богдан все-таки поперхнулся, отчетливо представив, как две дорвавшиеся до посиделок болтушки целый день прогоняют сквозь себя многочисленные чаи.
— Скажи, Богдан… — задумчиво спросила Жанна, прянув было к нему с уже занесенным кулачком, но тут же покорно остановившись по мановению его руки. — Фирузе обмолвилась, а я сделала вид, будто так и надо, но… у вас тут до сих пор в ходу телесные наказания?
В голосе Жанны был неподдельный ужас.
Богдан даже жевать перестал.
— Ну, во-первых, — неторопливо начал он, собравшись с мыслями, — еще в древности в Цветущей Средине был выработан принцип: наказания установлены, но не применяются. Это значит, что, если не совершаются преступления, за которые предусмотрены те или иные наказания, то к этим наказаниям нет нужды прибегать. Это же хорошо?
