— Вот, он в замке Цепеша укрыться хотел, но ваша пограничная стража его прихватила. Однако сокровищ с ним не оказалось. Считается, что перед попыткой перехода границы он их где-то неподалеку прикопал, надеясь, когда все уляжется, возвратиться — да так и не смог, по вполне понятным причинам.
— Боюсь, Жанна, это все очередная их европейская Атлантида.
— …И вот Кова-Леви хочет поехать в Асланiв покопаться в старых библиотеках, в архивах, может, найдет какие-то указания на то, где мог Дракуссель припрятать Кумганов трактат. Какой-то намек был в том самом отрывке письма, но он не дешифруется, его, по всей видимости, надо сопоставлять с иными источниками. Подробно мсье не хочет рассказывать — тайна. Он говорит, что это будет сенсация.
— Да уж я думаю. Только…
— Погоди. Он говорит, это перст судьбы. Во-первых, говорит, это совершенно естественно, что столь великое открытие совершил в свое время житель именно той ордусской области, которая по культуре и языку ближе всего к Европе.
— Ну ничего себе! — совершенно по-детски возмутился Богдан. — А порох! А иглоукалывание! А воздухоплавание, книгопечатание, психотерапия! Безо всякой Европы!
Жанна нетерпеливо махнула ладонью:
— И, во-вторых, он и без того уже несколько лет собирался посетить Асланiв, поскольку своими глазами хочет увидеть процесс национального возрождения этого маленького, но гордого и бесконечно талантливого народа, столь долго подавлявшегося ордусским имперским центром.
Кова-Леви наконец замолчал. С весьма горделивым видом обвел взглядом окружающих, явно удостоверяясь, в достаточной ли мере они восхищены той смелостью и верностью принципам, с каковыми он высказывает гостеприимным хозяевам свою нелицеприятную точку зрения. И Жанна умолкла, сама удивленная своими последними, произнесенными чисто автоматически словами; на лице ее отчетливо проступила растерянность.
Из угла, в коем, сохраняя неподвижность, пребывал йог Гарудин, донесся совершенно несообразный звук. Похоже было, что просветленный хмыкнул. Уровень пива в его кружке резко понизился.
— Ну, знаешь… — чуть помедлив, неприязненно пробормотал Богдан. — Чего-то он у тебя не туда заехал, по-моему.
Жанна тут же вспылила.
— Как ты можешь так говорить! — возмущенно воскликнула она. — Мсье Кова-Леви — замечательный, можно даже сказать, великий ученый! И к тому же крупнейший общественный деятель!
Однако сам ее неумеренный пыл, пожалуй, свидетельствовал о том, что в данный момент она согласна более с Богданом, нежели с соотечественником.
Француз, услышав свою фамилию, улыбнулся и несколько раз кивнул. Что уж он там имел в виду — Бог весть, но, казалось, он просто-напросто соглашается с обеими весьма лестными для себя характеристиками.
— И ты с ним поедешь?
Жанна независимо встряхнула головой. Ее прекрасные светлые волосы вздыбились мгновенной волной.
— Разумеется!
— Когда?
Жанна спросила о чем-то Глюксмана. Тот, благодушно улыбаясь, что-то коротко ей ответил. У молодицы вытянулось лицо.
— Через два часа, — помертвевшим голосом перевела она. Близкий вылет оказался для нее полной неожиданностью. Европейский гуманист распорядился ею с такой безмятежностью, словно был средневековым халифом.
Богдан опять вздохнул.
— Понял, — сказал он.
То, что муж воспринял это известие столь легко и не попытался отговорить ее или хотя бы выразить свое огорчение, расстроило Жанну окончательно. А Богдан лишь повернулся к хозяину харчевни и, помолчав, негромко попросил:
— Почтеннейший Ябан-ага. Оказывается, у нас совсем мало времени осталось. Давайте перейдем к горийскому салату, пусть наш уважаемый гость попробует. Может быть, вкус капусты и кавказских пряностей отвлечет его от мрачных мыслей об угнетении народов.
Гость попробовал.
Минут через пять, отдышавшись, выпив все, что было на столике и в непосредственной близости от него, кое-как уняв слезовыделение, он пробормотал:
— Сетт'юн петит бомб атомик де л'эмпрэ де л'ордусс?
И затем, опять горько заплакав, добавил нечто вконец невразумительное.
— Богдан, — совсем уже не понимая, чью сторону теперь брать, спросила Жанна. — Мальчики… Ну зачем вы так?
Богдан в полном обалдении глядел на теряющего последние связи с реальностью философа.
— Я думал, вкусно… — ошарашенно пробормотал он с набитым ароматной капустой ртом. — Может, неотложную повозку вызвать? Что он сказал?
— Он спросил: это что, маленькая атомная бомба ордусского императора? Их здесь так много, что некуда девать, вот и приходится скармливать стремящимся к истине гостям из-за границы?
Тут даже хваленое самообладание Ябан-аги дало трещину.
— Ну и шутки у него, — проскрипел почтенный хозяин харчевни и, окончательно утратив к гокэ интерес, пошел обратно к своей стойке.
— Это салат, — очень отчетливо выговаривая слова, почти по слогам, негромко сказал Богдан. — Жанночка, переведи ему пожалуйста внятно: это — салат.
