Питейный зал имел довольно странную, какую-то вытянутую форму; над ним тяжело нависал сводчатый каменный потолок. Похоже, думала Ханна, кто-то весьма предприимчивый попросту отгородил часть неиспользуемого подвала и прорубил туда вход прямо с улицы. В таверну и впрямь нужно было спускаться по лестнице. Огромные балки выступали из стен и сводчатого потолка, точно крепостные контрфорсы, которым, впрочем, здесь нечего было особенно и поддерживать. Ханна вздрогнула: ей вдруг показалось, что эти древние каменные стены и беленый потолок в любой момент могут рухнуть и раздавить их.
— Расскажи мне еще раз, как он выглядит, — попросила она Хойта. — Давай разделимся — порознь искать будет легче.
— Он значительно старше меня, ему, наверное, двоелуний четыреста пятьдесят. — Хойт специально для Ханны подсчитал в уме, сколько примерно это составляет лет, и сказал: — То есть, по-вашему, ему годов шестьдесят пять или шестьдесят шесть. — Ханна подавила улыбку при слове «годов», а Хойт продолжал: — Волосы с сильной проседью, хотя в последний раз, когда я его видел, он был коротко подстрижен. Теперь-то уж, наверное, он совсем поседел. Вид у него самый обыкновенный, держится скромно, ростом чуть пониже меня и в талии уже успел раздаться. Если он сейчас обедает, то на тарелке у него почти наверняка увидишь ножку ганзеля, две картофелины в мундире и полкаравая хлеба — он любит хлеб в подливу макать.
— Да уж, ты действительно хорошо его знаешь, — рассмеялась Ханна. — Ну, ладно, я все поняла. Ты посмотри возле буфетной стойки, а я пойду вон туда, к камину. — И, коснувшись плеча Черна, она спросила: — Пойдешь со мной? Мне что-то не очень здесь нравится: такое ощущение, будто потолок вот-вот на нас рухнет.
Черн кивнул и последовал за нею. А Хойт направился к стойке, улыбаясь кое-кому из завсегдатаев и еще издали приветственно кивая буфетчику. Ему не хотелось привлекать к себе внимание и расспрашивать, не видел ли кто Алена. Впрочем, если их поиски ни к чему не приведут, то все-таки придется это сделать.
Люди в зале пили в основном пиво, но кое у кого на столе стояло и вино; Хойту очень нравились тяжелые глиняные кубки, в которые здесь наливали разные напитки.
Из находившейся неподалеку кухни доносились сказочные ароматы — рагу из ганзеля, бифштексы из оленины, жареная картошка. Живот Хойта жалобно застонал; он решил, что надо и им тут поесть, найдут они Алена или нет. Завершив обход столиков возле буфетной стойки, но так и не обнаружив Алена, он мгновение помедлил у двери, ведущей в кухню, глядя, как повар укладывает на сковороду три здоровенные отбивные из оленины и щедро поливает каждый кусок красным вином. В животе у Хойта опять плотоядно заурчало, и он, проглотив слюну, огляделся в поисках Ханны и Черна. Заметив, что они пробираются к нему от дальней стены зала, он двинулся было им навстречу, но, заметив за одним из столов свободную скамью, поспешил занять ее, пока туда не плюхнулся кто-то другой. Как только он сел, из-за стола, закончив ужин, поднялись и остальные посетители. Увидев, что они направились к выходу, Хойт помахал Черну рукой и крикнул:
— Эй, давайте сюда! Надо пообедать! — Великан Черн тут же нежно взял Ханну за плечо и, мягко ее направляя, повел между столиками к Хойту, а тот тем временем повернулся к стойке и крикнул, перекрывая стоявший в таверне шум: — Буфетчик!
Суетливый молодой человек с нечистой кожей тут же поспешил к нему и спросил грубоватым басом:
— Чего угодно?
Хойт даже несколько растерялся, настолько этот гулкий мощный бас не соответствовал хлипкому вертлявому телу буфетчика, и ответил не сразу.
— Ну, говори же, — презрительно глянул на него буфетчик. — Не буду же я без конца стоять возле тебя, дожидаясь, пока ты надумаешь, что заказывать.
Хойт встряхнулся и скороговоркой сказал:
— Три пива, три бифштекса, три тарелки рагу из ганзеля, каравай хлеба, самого горячего, какой только найдешь на кухне, и одну молоденькую танцовщицу, желательно не старше двухсот двоелуний.
Буфетчик нахмурился. Изучая его физиономию, Хойт подумал, что если соединить оспины у него на лбу, то эта линия будет напоминать очертания южного побережья Праги.
— Насчет женщин надо с Регоном поговорить, — сказал буфетчик, указывая на хорошо одетого господина, сидевшего за угловым столом в обществе двух весьма кокетливо одетых молодых женщин.
Хойт прикинул, что обеим не больше ста десяти двоелуний — слишком молоденькие, пожалуй, для подобных дел.
— Да нет, спасибо, я просто пошутил, — сказал он. — Пусть поскорей еду принесут.
Устраиваясь на скамье поудобнее и стараясь никого ненароком не толкнуть, он думал только о том, что сейчас им нужно, во-первых, отыскать Алена, а во-вторых, поесть наконец горячего. И уж меньше всего ему хотелось оказаться втянутым в нелепую кабацкую драку, если невольно кого-нибудь заденет. Он дружелюбно улыбнулся буфетчику, и тут нога его наткнулась под столом на что-то мягкое.
«Наверное, просто узел с бельем», — подумал Хойт и нагнулся, чтобы заглянуть под скамью.
