— Рыба — это прекрасно! — живо откликнулась Бринн. Она явно пришла в себя после долгого дневного сна и выглядела теперь значительно лучше. — Без тебя мы вообще давно перешли бы на ягоды и коренья.
— Это точно, — поддержал ее Марк, с наслаждением прихлебывая вино. — Ты, к сожалению, пропустил представление, которое я устроил, когда вы поднимались на гору Пророка: тридцать два выстрела и ни одной рыбки!
Все рассмеялись, услышав это признание. Но не Бринн: она по-прежнему с тревогой посматривала в окно и казалось, сердилась на себя за то, что весь день проспала. Впрочем, она уже пообещала себе, что с рассветом непременно возобновит поиски брата или хотя бы каких-то его следов, указывающих на то, что с ним ничего не случилось.
Марк стиснул под столом ее руку и прошептал:
— Я завтра пойду с тобой.
Любовь и горячая благодарность обожгли ей сердце, потому что он, угадав ее мысли, сказал именно то, что ей хотелось от него услышать.
Гарек доел рыбу, обследовал дно своей деревянной миски и швырнул ее в огонь.
— Слишком старая стала, — заявил он. — Из-за этих мисок у нас скоро во рту язвы появятся. Нельзя ими и дальше пользоваться. По-моему, у Гилмора в мешке было несколько запасных.
Гарек некоторое время смотрел, как потрескивает в очаге его миска, потом встал из-за стола и принес потрепанный холщовый мешок.
Пока он развязывал кожаные тесемки на его горловине, никто не произнес ни слова. Гарек, слегка побледнев, стал вытаскивать разные вещи и выкладывать их на стол, словно вещественные доказательства в суде: шапка, пара шерстяных носков, одна перчатка, немного табака в кожаном кисете, какая-то книжечка на языке Праги... Вытащив знакомую деревянную трубку, украшенную резьбой и потемневшую от времени, Гарек вдруг замер, точно пораженный ужасом.
— Прости! Прости меня! Мне, честное слово, очень жаль!.. — зашептал он, чуть не плача, и принялся снова укладывать имущество Гилмора в мешок.
Бринн подошла к нему и, крепко обняв, сказала:
— Да нет, Гарек, ты все делаешь правильно. Совершенно неразумно тащить два мешка. Ты сложи все нужное в свой мешок, а остальное оставь здесь.
Гарек колебался, словно надеясь, что произойдет какое-то чудо. На лбу у него выступили крупные капли пота. Наконец ему удалось разжать влажную от напряжения ладонь, и трубка упала на дно мешка.
— Гарек, — тихо сказал Стивен, — память о нем живет не в этих вещах.
Гарек молча кивнул, потом, ни на кого не глядя, сунул мешок Стивену, поднял с пола свои колчаны и стал приводить в порядок оперение стрел.
Стивен быстро посмотрел на Бринн, не решаясь снова открыть мешок Гилмора. Та кивнула. Гарек оказался прав: Стивен извлек из мешка три новые миски и аккуратно поставил их на середину стола. Потом он немного подождал, не зная, продолжать ли ему разбирать вещи старика, но все же снова полез в мешок и извлек оттуда еще три курительные трубки, два кисета с табаком, короткий нож, несколько колец бечевки, кое-что из одежды и маленький брусок приятно пахнущего чистотой мыла. Марк взял одну из мисок и принялся крутить ее в руках, осматривая, нет ли в дереве личинок, термитов или гнили.
Пожитки Гилмора кучей хлама лежали на столе: носки оказались дырявыми, нож погнутым, а кожаные ножны были не просто потертыми, но и порвались, а потому никуда уже не годились. Эти вещи никак не могли принадлежать могущественному магу и просветителю, думал Марк; куда больше все это напоминало потрепанное барахло какого-нибудь бездомного бродяги, завещавшего после своей смерти раздать его «имущество» желающим. Марк молча пил вино, очень надеясь, что эта неприятная процедура скоро закончится. Молчание нарушил Стивен.
— Все, больше там ничего нет. — Он еще немного пошарил в мешке. — Если не считать этого.
И он бросил Марку спички в виде книжечки.
Тот поймал их одной рукой, раскрыл «обложку» и увидел знакомую надпись: «"Паб Оуэна", Майнерз-стрит, Айдахо-Спрингс».
Потом Стивен вытащил из мешка несколько листов старого пергамента, свернутых в трубку и обтрепавшихся по краям, положил их на стол рядом с деревянными мисками и бросил пустой мешок Гилмора на пол.
— Ах, сукин сын! — вырвалось у Марка, и Бринн с любопытством посмотрела на него. — Так это он мои листочки и мои спички спрятал! Он, наверно, взял их, пока мы в реке купались.
— Пички? — спросила Бринн, спотыкаясь на иностранном слове.
— Спички. — Марк оторвал одну из спичек и поджег ее.
Бринн и Гарек так и ахнули, увидев, как «сама собой» воспламенилась эта крошечная палочка. Гарек даже руку протянул и коснулся пламени кончиками пальцев — видимо, полагал, что это иллюзия.
— Вот чудо! — потрясенно заявил он.
