– Здра… здрассьте, – вякнул Ник.
– А чё – молодец! Гитарку-то хорошо привел в порядок, не стыдно в руки брать. Конечно, от родного инструмента мало чего осталось. Душа вот если только, – гость прекратил петь, не закончив первый куплет, и громко захохотал. – Где у тебя сигареты эти красненькие, что в прошлый раз курили?
– Вот, пожалуйста, – растерянный Ник пошарил по креслу, нащупал пачку и осторожно протянул ее гостю.
– Вот это дело, – воскликнул тот и с удовольствием задымил. – Ну что, наслушался сказок от Мамина?
– Да, – Ник пытался собраться с мыслями, не понимая, откуда его гость знает про эту встречу.
– Это я шучу так. Должен тебе сказать, брателло, что это не сказки. Почти все, что он тебе рассказывал, правда. И про богов, и про чудеса твои, и про гитарку! – он снова загоготал, схватил гитару и одним движением воткнул ее в стойку под ложкинскую картину.
– Он мне много чего наговорил, – Ник чуть осмелел. – А вы не врете?
– Ладно, недоверчивый ты мой, придется кое-что напомнить, – гость встал и взмахнул рукой, очертив в воздухе квадрат, становящийся на глазах Ника стенгазетой из его недавнего сна. Внутри листа что-то задрожало, разноцветные пятна, рисунки и фотографии стали смешиваться, а потом разошлись, и в образовавшемся просвете побежали картинки. Это было полноценное кино, только цвета в нем было маловато, будто оператор снимал его каким-то в хлам убитым гаджетом. Откуда-то появился звук, изображение прояснилось, и Ник увидел школьный коридор и себя, стоящего перед классной руководительницей. «Линник! Вместо аттестата получишь справку, понял? А после школы Родину защищать пойдешь! Если, конечно, для тебя наша страна – Родина!» – услышал Ник злобные вопли. Знаменитая бородавка на ее носу прыгала в такт этим крикам, ему даже показалось, что он снова чувствует противный запах немытых волос. Затем картинка сменилась другой: Ник увидел себя стоящим на школьной сцене с «Орфеем» в руках.
«Ух ты! Это же „Чикатило“, я и забыл про эту песню», – подумал Ник. Картинка снова сменилась. Жуткий женский крик, звуки глухих ударов, падения, мельтешение каких-то теней, руки, ноги – кадры сменяли друг друга ежесекундно. Ник сумел рассмотреть в полумраке лежащее на земле тело, но изображение пропало, словно его резко смахнули с экрана.
– Ну что, вспомнил? – спросил незнакомец.
– Ага, – офигевший от этого видеосюжета Ник быстро сообразил, что это было: – Мою классную какой-то маньяк пытался изнасиловать на школьном дворе. Она еще в больнице провалялась целую четверть, а потом вообще из школы ушла.
– Ладно, зачет, – и гость снова махнул рукой, включая свой «кинопроектор».
Ник увидел себя входящим в какой-то кабинет. «Линник, мы вас отчисляем. Вы не были в институте уже два месяца», – человек за столом листал какие-то бумаги. Затем он снова увидел себя стоящим на сцене с гитарой:
Дальше на экране были сплошные неприятности: огонь, горящие книги и бумаги, сирена пожарной машины, дергающаяся, как живая, от напора пены кишка брандспойта. Ник, конечно, сразу узнал родной институт. Он хорошо помнил, как еще года полтора на втором этаже воняло дымом и гарью.
– А эта живописная картинка ничего не напоминает?
– Ага. Мы с первым альбомом из студии не вылезали, не до учебы было, прогулял все на свете. Собрались меня было из института выгонять, а тут пожар случился в канцелярии. Все личные дела третьекурсников сгорели, скандал был страшный… Короче, пока все восстанавливали, про меня и забыли. А я тихо в академку свалил.
– Ну что, молодец, и это помнишь.
– Как вы все это делаете?
– Что именно?
– Как вы это кино показываете? И откуда оно у вас?
– А, ты про это? Ерунда, ты главного так и не понял, – незнакомец опять сделал взмах, и висящий в воздухе ватман исчез, словно свернулся в трубку в его руке. – Ты, когда «Чикатило» писал, о ком думал? Об училке своей юдофобской?
– Не без этого. Нехорошо, конечно, так говорить, но сука она редкостная была!
Гость ловко приземлился на диван:
– А про бумаги – что у тебя было?
– «451 по Фаренгейту». По Брэдбери написал, очень старая песня. Я ее и сейчас пою иногда.
– Ну да. Все случайно, правда? – в голосе гостя звучал явный сарказм: – Про училку спел – ее чуть не угрохали, про бумаги – и все сгорело. А если еще вспомнить? Ты про клиническую смерть сочинял что-нибудь?
– Да, было дело… «Реанимация», из второго альбома, – растерянно пробормотал Ник.
– Точно. Дед твой из комы вышел и еще три года прожил. А про такси не помнишь, что ты сочинил? И что потом случилось, а?
– Вы хотите… вы хотите сказать, что песня может…
Тут гость завопил:
