Голоса! Анвар вздрогнул, и сердце его отчаянно забилось. Заглянув за угол здания, он увидел, что дверь Главного Зала отворилась, и луч золотистого света упал на снег. Взору юноши представилась странная компания: все в плащах и капюшонах и у каждого причудливой формы предмет, тщательно укутанный от мороза. Ну конечно! Какой же праздник без музыкантов! А теперь они возвращаются. На свободу!
Отбросив всякие мысли о риске, Анвар притаился в тени узкого прохода между лазаретом и кухней. Дождавшись, когда музыканты пройдут мимо, юноша нырнул вперед, на открытое пространство, и пристроился в хвосте группы, надеясь, что в темноте мешок у него на голове сойдет за капюшон. Усталые музыканты, закутанные в плащи и озабоченные только тем, чтобы поскорее добраться до теплого дома, конечно, не заметили, что их стало на одного больше. Стражники тоже.
— Веселого Солнцеворота, — крикнули они, когда музыканты проходили мимо. Ворота захлопнулись, и Анвар облегченно расслабился.
В привратницкой у подножья холма был новый сторож, моложе, чем тот, которого помнил Анвар. Он грел эль над маленьким очагом, и когда подошли музыканты, был полностью поглощен своим занятием. Едва взглянув на них, он открыл скрипучие ворота и сделал им нетерпеливый знак убираться. Свободен! Сердце Анвара трепетало. Музыканты миновали перешеек и оказались на широкой дороге, выходящей к мосту, за которым уже лежал город.
Анвар метнулся в сторону, спрятался за дерево и, дождавшись, когда музыканты уйдут далеко вперед, с оглядкой перебежал мостик. Очутившись на другом берегу, он сделал крюк по задним дворам, держась подальше от гавани и прячась от патрулей гарнизона. Избегая людных мест, юноша выбрался на знакомую тропинку и отправился вверх по реке.
Раньше он летел по этой тропинке стрелой, а теперь полз как черепаха. Повсюду громоздились глубокие сугробы, а темень была хоть глаз выколи, поэтому Анвару приходилось либо продираться сквозь колючие цепкие ветки прибрежных зарослей, либо рисковать свалиться в реку.
Вызванное побегом воодушевление прошло, измученное тело нестерпимо болело; Анвара трясло от холода и усталости, а ветер дул прямо в лицо, залепляя глаза комьями обжигающего снега. Но юноша упорно брел вперед, подстегиваемый мыслью о том, что вот-вот снова увидит Сару.
У мельницы маячил темный силуэт женщины, закутавшейся в плащ. Она стояла у дверей, глядя на быстрый поток у мельничного колеса. Сердце Анвара забилось сильнее.
— Сара? — прошептал он. Женщина вскрикнула и повернулась.
Это была Верла, мать Сары.
— Анвар!
— Ради бога! — взмолился Анвар, не обращая внимания на ее враждебный тон.
— Мне надо увидеть Сару. С ней все в порядке?
— И он еще спрашивает? Как ты посмел вообще прийти сюда после всего того, что сделал с ней?
— О чем ты говоришь? — Он схватил ее за плечи, — Что случилось? Ты можешь сказать?
— Ладно, — злобно ответила Верла, стряхнув с себя его руки. — После той истории, — мрачно проговорила она. — Джард запретил Саре носить твоего ребенка. Он отвел ее к повивальной бабке.
— Нет! — в ужасе воскликнул Анвар.
— О да! Она убила ребенка, но что-то пошло не так, и теперь у Сары больше никогда не будет детей.
Анвар рухнул на колени и закрыл лицо руками.
— О боги! — прошептал он. Его Сара! Его ребенок!
— После этого, — безжалостно продолжала Верла, — Джарл продал ее Ваннору.
— Что? — взвился Анвар. Никто не решался идти против самого богатого купца города — особенно теперь, когда повсюду болтают о его темном прошлом в доках, до того как он сделался богатым и процветающим торговцем.
— То самое, — с горечью отозвалась Верла. — Ему плевать, что она бесплодна: у него есть дети от первой жены. Ваннор просто хотел затащить ее в свою постель и был готов заплатить. Не знаю, довольна она или нет — мы теперь ее не видим. Надеюсь, ты добился своего! А теперь убирайся отсюда. Глаза бы мои на тебя не смотрели!
Анвар открыл было рот, чтобы возразить, но тут тяжелый удар обрушился на него сзади. Оглушенный и полуослепший от боли он рухнул в снег. Последнее, что он слышал, был голос Джарда:
— Отличная работа, Верла! Свяжи его, а я сбегаю за стражей. — Мельник схватил руку Анвара и в свете факела вгляделся в клеймо. — Наверняка мы получим награду за беглого раба.
Стояла Ночь Солнцеворота, сама долгая в году, и, лежа без сна, Д'Арван считал бесконечные часы, пока, уже на рассвете, наконец не вернулся Деворшан. У Д'Арвана не было никаких сомнений в том, как его близнец провел эту ночь, Мысленный щит Деворшана, всецело поглощенного своей страстью, был слабым, а связь с братом — слишком прочной и основательной, чтобы ее можно было разрубить одним ударом. Д'Арвана мучили эти мысли — эти чувства — эти образы обнаженной Элизеф, лежащей на белом покрывале, — звенящее серебро ее смеха, жар ее прикосновений, отпечатавшийся на коже брата так, словно она была его собственной, прохладная белизна атласной простыни, и собственное жалкое истощение после удовлетворения яростной похоти Деворшана. Все это изматывало Д'Арвана, наполняя его чувством вины и разрывая сердце.