Даже после того, как буря деворшановой страсти наконец улеглась, Д'Арван долго не мог прийти в себя. Его мысли, пришедшие в беспорядок после давешнего насильственного изгнания из сознания брата и от этой волны похоти, которую он сейчас воспринял, путались. Печаль, ярость, вина брата, вина Элизеф, его собственная вина. «Деворшан — это все, что у меня есть, — эта мысль вплеталась во все остальные бесконечной нитью отчаяния. — Так было всегда, но теперь у него есть кто-то другой… Что же я буду делать без него?»
Чуть ли не с рождения близнецы были вынуждены зависеть друг от друга. Д'Арван едва помнил своих родителей — Бавордан и Адрина решили уйти из жизни, когда он был совсем маленьким, и та стремительность, с которой они покинули двух малышей, была совершенно бессмысленной и непростительной в глазах маленьких магов. Волшебный Народ никогда не говорил об этом, но Д'Арван был уверен, что родители не были счастливы вместе, как был уверен и в том, что, по крайней мере, мать не хотела покидать его: у юноши осталось неясное воспоминание о яростной ссоре и залитом слезами лице Адрины. С тех пор он ее никогда не видел. Осиротевших близнецов кое-как воспитали Финбарр, Мериэль и слуги Академии, и совершенно естественно, что без родительской любви братья стали очень близки и в буквальном смысле неразлучны. И вот теперь Элизеф безжалостно разорвала эту связь.
Д'Арван почувствовал брата еще до того, как Деворшан вошел в комнату, — каждый из них всегда знал, когда рядом другой, — и хотя боялся снова увидеть его, все же рад был отвлечься от тяжелых мыслей. Объект его горестных размышлений прокрался в комнату, самодовольно ухмыляясь, весь пропахший вином и резкими духами Элизеф. Он на цыпочках миновал кровать Д'Арвана, не удостоив того ни единым взглядом.
— Можешь не таиться. Я не сплю. — Собственная злость поразила Д'Арвана, но в конце концов возмущение одержало верх. Деворшан даже не старался изобразить раскаяние, и выражение его лица ни на минуту не изменилось. Пожав плечами, он опустился на краешек кровати Д'Арвана — весь открытость и очарование. Его враждебный щит, казалось, исчез без следа.
— У тебя есть повод сердиться на меня, — сказал он. — Слушай, Д'Арван, я жалею о том, что случилось там, на балу. Просто мне хотелось побыть наедине с Элизеф — ты сам поймешь, как это бывает, когда встретишь кого-нибудь. Я не собирался отрезать тебя так внезапно, но есть вещи, которыми нельзя поделиться даже с любимым братом.
Лишь несколько кратких часов назад Д'Арван поверил бы ему. Поверил бы ему и обрадовался, что непонимание наконец объяснено и устранено. Сознание Деворшана снова было открыто, такое близкое и родное. Только… Повинуясь чистому инстинкту, Д'Арван собрал всю горечь и боль, вызванные предательством брата, обратив их в пронзительный луч воли, вонзил его в сознание Деворшана. Тот не успел закрыться — у него не было времени.
— Будь ты проклят! — вскрикнул он, опуская щит, который должен был парировать удар, но было уже поздно. Мысль Д'Арвана уже натолкнулась на темную язву тайн, которую брат так ловко скрывал под своей видимой открытостью.
Словно обжегшись, Д'Арван, дрожа, поспешно убрал луч. Боги, зачем я это сделал? — отчаянно пронеслось у него в голове. — Почему нельзя было оставить его в покое?
Второе предательство причинило ему еще больше боли, чем первое.
— Зачем ты сделал это? — Злобный шепот Деворшана вторил его собственным мыслям. — Я хочу этого — я хочу ее, и ничто — даже ты — не заставит меня отказаться от нее. Но клянусь, брат, я не хотел сделать тебе больно.
Это могло быть и правдой — Деворшан казался таким искренним! — Но Д'Арван уже дважды познал ложь и предательство и не хотел быть преданным в третий раз.
— Оставь меня — просто оставь меня в покое! — Впервые в жизни он закрыл свое сознание перед братом и отвернулся к стене. Слезы застилали ему глаза. Он услышал, как Деворшан лег в постель. Боги, что он наделал! Чтобы отвлечься от гнетущего бремени одиночества, Д'Арван подогревал свою гаснущую решимость обидой на брата и мыслями об Ориэлле и ее предложении. Может быть, она права — ему больше не стоит рассчитывать на брата, и, стало быть, нужно и впрямь познакомиться с новыми людьми. После Солнцеворота он обязательно попросится с ней в гарнизон, а до тех пор будет просто оплакивать свое горе.
Спина и плечи Ориэллы отчаянно болели. Меч в усталых руках казался неимоверно тяжелым. Она отступила назад, чтобы выиграть время, и, прищурив глаза, следила за Форралом, пытаясь предугадать его следующий шаг. Он сделал быстрый боковой выпад — низкий, внезапный, который чуть было не сшиб ее с ног. Девушка неловко парировала удар, чувствуя, как мощь столкнувшихся клинков болезненно отдается в руках. Форрал улыбнулся в бороду.
Снова подняв меч, Ориэлла прокляла неутомимость воина, собственное упрямство, заставившее ее начать тренировку утром Солнцеворота, и свою глупость, из-за которой она слишком много выпила накануне и поздно легла спать.