Европа, и особенно Франция, представляли для него современные реалии. Отчасти из-за давних политических столкновений с англичанами во время Первой мировой войны Массиньон сохранял ярко выраженную неприязнь и к Англии, и к английской политике. Лоуренс и люди его типа олицетворяли слишком сложную политику, которой он, Массиньон, противостоял своим взаимодействием с Фейсалом[953]. «Вместе с Фейсалом я пытался… проникнуть в самый смысл его традиции»[954]. Англичане же олицетворяли «экспансию» на Восток, аморальную экономическую политику и устаревшую философию политического влияния[955]. Француз же – человек более современного типа, который призван обрести на Востоке то, что утратил, – духовность, традиционные ценности и так далее. Я думаю, что взгляды Массиньона в этой области в целом развивались в русле традиции XIX столетия, которая считала Восток лекарством для Запада: самые ранние взгляды подобного толка можно встретить еще у Кине. У Массиньона они соединялись с чувством христианского сострадания:
Коль скоро речь идет о восточных людях, нам следует помнить о науке сострадания, об «участии» в построении их языка и ментальной структуры, в которых мы должны участвовать, потому что в конце концов эта наука свидетельствует также о наших истинах, или же об истинах, которые мы утратили и должны обрести вновь. Наконец, потому, что на глубинном уровне всё сущее в своем роде хорошо, и этот несчастный колонизированный народ существует не только для нашего блага, но и ради себя самого [en soi][956].
Тем не менее восточный человек en soi был не в состоянии оценить или понять себя сам. Отчасти из-за того, что с ним Европа сотворила, он утратил свою религию и свою философию. У мусульман была внутри «абсолютная пустота»[957], они были близки к анархии и самоубийству. А потому долгом Франции стало соединиться со стремлением мусульман защитить свою традиционную культуру, с их правом управлять собственной династической жизнью и верой[958].
