Ориентализм полностью

К антологиям Саси в Европе обращались на протяжении нескольких поколений. Хотя их содержание выдавалось за типичное, оно скрывало и покрывало акты цензуры Востока, производимые ориенталистом. Более того, внутренний порядок их содержания, расположение их частей, выбор фрагментов никогда не раскрывают их тайны. Создается впечатление, что, если фрагменты не были выбраны из-за своей важности, или из-за своего хронологического развития, или из-за своих эстетических качеств (чего не было у Саси), они тем не менее должны воплощать определенную восточную естественность или характерную неизбежность. Но об этом тоже никогда не говорится. Саси утверждает, что – ради своих студентов – просто приложил усилия, чтобы тем не пришлось покупать (или читать) абсурдно огромную библиотеку по Востоку. Со временем об усилиях ориенталиста читатель забывает и воспринимает переделанный Восток, представленный в хрестоматии, как Восток – и только (as the Orient tout court). Объективная структура (обозначение Востока) и субъективная реструктуризация (представление Востока ориенталистом) становятся взаимозаменяемыми. Восток перекрыт рациональностью ориенталиста, его принципы становятся принципами Востока. Из отстраненного он превращается в доступный, из нежизнеспособного – в педагогически полезный; утерянный, он обретен, пусть некоторые его части и были отброшены в процессе. Антологии Саси не только восполняют Восток: они восполняют присутствие Востока для Запада[531]. Работа Саси канонизирует Восток, она порождает канон текстов, передаваемых от одного поколения студентов к другому.

Живое наследие учеников Саси было поразительным: на протяжении XIX столетия к нему свой интеллектуальный авторитет возводил каждый крупный европейский арабист. Университеты и академии во Франции, Испании, Норвегии, Швеции, Дании и особенно Германии были полны студентами, сформировавшимися под его влиянием и благодаря созданным его трудами антологическим сводам[532]. Однако, как это бывает в случае интеллектуального наследования, дальше передавались и приобретения, и ограничения. Генеалогическая оригинальность Саси заключалась в том, что он рассматривал Восток как нечто, подлежащее восстановлению не только из-за, но и несмотря на беспорядочное и неуловимое присутствие Востока современного. Саси поместил арабов на Востоке (in Orient), который, в свою очередь, был помещен в общую картину современного образования. Таким образом, ориентализм принадлежал европейской науке, но его материал должен был быть воссоздан ориенталистом, прежде чем он мог занять место в одном ряду с латинизмом и эллинизмом. Каждый ориенталист воссоздавал свой собственный Восток в соответствии с фундаментальными эпистемологическими правилами потерь и приобретений, впервые предложенными и введенными в оборот Саси. В той же степени, в какой он был отцом ориентализма, он также был и его первой жертвой, поскольку, переводя новые тексты, фрагменты и отрывки, следующие за Саси ориенталисты полностью вытеснили его работу, представив свои собственные реконструкции Востока. Тем не менее процесс, у истоков которого он стоял, будет продолжаться, поскольку филология породила такие систематизирующие и институциональные силы, о которых Саси и не подозревал. Это было достижением Ренана: связать Восток с самыми последними компаративистскими дисциплинами, среди которых одно из важнейших мест принадлежало филологии.

Различие между Саси и Ренаном – это различие между основателем и преемником. Саси – создатель, чья работа состоит в сотворении научного поля и его статуса дисциплины XIX века, уходящей корнями в революционный романтизм. Ренан принадлежит ко второму поколению ориенталистов: его задачей было укрепить официальный дискурс ориентализма, систематизировать его открытия и установить его интеллектуальные институты и институции. В случае Саси его персональный вклад запустил и вдохнул жизнь в это поле и его структуры; Ренан же своей адаптацией ориентализма к филологии и их обоих к интеллектуальной культуре того времени позволил укрепить ориенталистские структуры интеллектуально и сделать их более заметными.

Ренан был фигурой самостоятельной – не полностью оригинальной, но и не абсолютно вторичной. Поэтому как влиятельного деятеля культуры или как важного ориенталиста его невозможно свести лишь к его личности или к набору схематических идей, в которые он верил. Скорее, Ренана лучше всего воспринимать как динамичную силу, возможности для которой уже были созданы такими первопроходцами, как Саси, принесшую свои достижения в культуру как своего рода валюту, которую он использовал снова и снова (если еще немного усилить этот образ) из-за ее постоянного обращения. Коротко говоря, Ренан – фигура, которую следует понимать как тип культурной и интеллектуальной практики, как стиль ориенталистских высказываний в рамках того, что Мишель Фуко назвал бы архивом[533] своего времени[534].