Ушел ли Алево к тому моменту, когда деспот задрал мое платье и загнал в меня член, я понятия не имела. Потому что ощутив его наконец в себе, я ослепла от первой волны просто вселенского облегчения и могла слышать лишь собственный яростный торжествующий вопль. Но едва оно схлынуло, и тут же мне стало нужно больше. Еще сильнее, глубже, резче. Глаза застилали слезы наслаждения, внутри все заходилось в алчных спазмах, горло саднило от криков в накатывающих раз за разом оргазмах и сумбурных требований, упреков в том, что мне все еще недостаточно. Мало-мало-мало! Мое неистовство заразило и Грегордиана, и он таранил меня остервенело, стискивая бедра, кусая сквозь ткань платья, а я извивалась и насаживалась, не жалея нас ни капли, приветствуя этот безумный, замешанный на боли кайф. Мой деспот хрипел и выстанывал что-то про то, что я могу взять все что хочу, что он готов сдохнуть прямо сейчас, что я его до последнего проклятого вздоха. Я смутно осознавала, что одежды между нами больше не было и под спиной уже не гладкая твердость стола, а мягкая прохлада постели. Но очень скоро простыни нагрелись и промокли, они липли к нашей раскаленной коже, каждая мышца полыхала от изнеможения, но насыщения все не было, и я продолжала цепляться за врезающегося в меня снова и снова Грегордиана, вдавливая жестко в его поясницу пятки. Еще-еще-еще!
Но в какой-то момент все резко изменилось. Тело нещадно трахающего меня деспота вдруг исчезло и от этого мне показалось, что с меня содрали кожу и одновременно воткнули в грудь громадное копье. Вместо обнаженного Грегордиана надо мной оказался Хоуг и еще кто-то, удерживая на месте. Я заорала и забилась, заходясь в бешенстве и чистейшем отчаянии, и мне вторил рев раненного в самое сердце деспота. Что-то грохотало, кто-то вопил от боли. А потом в мозгу и груди будто что-то взорвалось, и на мгновенье и зрение, и сознание вдруг прояснились, и воцарилась оглушающая тишина. Но лишь на долю секунды, потому что вслед за кратким прояснением пришла такая неописуемая боль, разрывающая каждую клетку тела, что даже вдохнуть, чтобы закричать, не выходило. Последнее, что я увидела, было потное, покрасневшее от напряжения лицо удерживающего меня Хоуга.
— Прости, Эдна, так сейчас будет лучше, — сказал он и ударил головой, погружая меня во тьму.
— Бу-бу-бу…
— Р-р-р-р-р…
Под аккомпанемент этих звуков мое сознание навестило меня впервые. Но ненадолго. Пребывание в реальности было столь неприятным, а явно агрессивно спорящие поблизости так напрягали, что возвращение в темноту, лишенную чьего-либо раздражающего присутствия, оказалось несказанным облегчением. Но, конечно же, пребывать в свободном небытии спокойно никто позволять мне не собирался.
— Эдна, ну давай же, соберись! — прорезался в блаженной темноте голосок Эбхи. — Ты должна объяснить все этим мужикам, пока они не наделали неверных выводов!
О, да неужели? И что же это я должна объяснять? Очевидно, опять какую-нибудь божественную хрень, из-за которой на меня станут смотреть как на полоумную или обманщицу. Нет уж! Как-то без меня.
— Эдна, да что с тобой! — возмутилась невидимая богиня моим игнором. — Угроза почти миновала, но если ты не вернешься, то все может стать снова очень плохо, вместо того чтобы стать навсегда хорошо!
Как-то это коряво прозвучало, хотя, в общем и целом, в неповторимом стиле Эбхи, конечно. Но я больше не попадусь на это! Даже рта не открою. А смысл? О чем не спроси — опять только и начнет наводить тень на плетень.
— Осталось потерпеть совсем чуть-чуть! — заныла богиня. — Ну, пожалуйста, Эдна! Не оставляй его или все потеряешь, и не только ты!
А у меня есть еще что терять? В моем понимании, теряют нечто, априори принадлежащее тебе, но деспот отобрал у меня даже право умереть по своей воле, так что…
— Эдна! — голос совсем уже не Эбхи бесцеремонно рванул меня из темноты, возвращая в мир, полный страданий. — Открой глаза!
В прямом смысле. Здесь у меня болело все. Даже веки, которые приказывал поднять Грегордиан. Боль не была такой острой и пронзающей, какую я запомнила в момент сразу перед отключкой. Она, скорее уж, напоминала заунывный вой на одной непрекращающейся ноте в каждой клетке тела. Но это не значит, что мне нравилось ее ощущать. Глубоко вздохнув (что, кстати, тоже было чрезвычайно больно), я постаралась соскользнуть обратно в блаженную темноту.
— Не смей! — хлестнул деспот меня приказом, а следом и разрядом чистого электричества, уже прекрасно знакомым, но от этого ничуть не ставшим приятным.
