Я обвил ее шею рукой и ни слова не говорил. Я знал, что мои слова только раздражают ее, а она глядела на меня кротко, так кротко, и грустно качала головой.
- Бедный ты, Вася... Бедный мой! - проговорила она.
- Что ты, Зоя? Какой я бедный!
Она улыбнулась сквозь слезы и присела около. Целый вечер не отходила она от меня. Какой я "бедный"? Сердце было так полно, мне было так жаль ее!
- А зачем ты пьешь? Разве я не понимаю?
- Я брошу, Зоя! Брось и ты! Это здоровье губит.
- На что оно мне!
Так перекидывались мы словами и долго просидели вдвоем.
Мы оставили квартиру, переехали на другую. Зоя снова пробовала приучить себя к скромной жизни, но эти пробы оканчивались очень скоро, и она снова начинала кутить. Чем более она кутила, тем становилась раздражительнее относительно меня. Наконец однажды она объявила, чтобы я уезжал с квартиры. Я тихо отвечал, что завтра же уеду.
Но - странная натура у Зои! - ответ мой окончательно вывел ее из себя. Она вдруг бросилась на меня... занесла руку... и ударила!
Через полчаса она уже валялась в ногах, просила остаться, и мне стоило большого труда успокоить ее.
Я пил сильней и сильней и на все как-то махнул рукой. Но вчера получил от моей ненаглядной Наташи письмо. Она зовет меня в деревню и, если я не приеду, обещает сама меня увезти. По письму видно, что она подозревает о моей жизни. Зоя прочитала письмо и стала оскорблять Наташу. Это уж слишком... Это... Я не могу...
Первушин кончил. Он был взволнован и несколько пьян. Он было протянул руку к графину, но я его остановил.
- Послушайте, Первушин, вы губите себя.
- Да разве я и без того не пропащий человек? Что я?
Я его старался успокоить и доказывал, что поездка в деревню освежит его, поправит здоровье.
- Только поедете ли вы?
- Поеду! - решительно отвечал он. - Довольно! Скверне так. Непременно поеду и - кто знает - быть может, и Зоя приедет к нам. Ведь она хорошая, как вы думаете? Ведь славная, а? - торопливо заговорил он и закашлялся.
Первушин даже оживился и несколько раз повторял, что непременно поедет. А я тоскливо взглядывал на Первушина. Худое, с чахоточным румянцем лицо, впалая грудь и скверный кашель - все говорило, что вряд ли ему придется начать новую жизнь.
Мы вышли на улицу.
- Вы разве не домой? - спросил я, когда он стал прощаться со мной.
- Нет... Зайду к одному приятелю. Пусть ее гнев пройдет. Зачем раздражать бедную Зою!
VII
Прошло три дня. Первушин не возвращался. В первый вечер Зоя Михайловна уехала куда-то из дому, но на другой день попросила меня к себе. Я пришел к ней. Она извинилась, что потревожила меня, и спросила:
- Где муж, не знаете ли вы?
Я сказал, что, когда мы расстались, он пошел к приятелю.
- Пил он? - тревожно спросила она.
- Немного.
- А я ведь вас просила! Ему так вредно пить! - с упреком проговорила она.
- Василию Николаевичу в деревню бы надо, Зоя Михайловна, - сказал я.
- А что, что? - испугалась она и вся вытянулась, словно боясь проронить слово.
- Плох он. Ему серьезно лечиться надо.
- Плох... - едва слышно повторила она, - плох...
Я не ожидал, что она так примет известие. Куда девалась ее улыбка? Она вся как-то замерла; глаза стали печальные.
- Но где ж он... где Вася? - вдруг встрепенулась она. - Степанида! Степанида! Поезжай, родная, скорей... отыщи барина, вот адрес... Нет, лучше вы, прошу вас.
Она умоляла меня сейчас же ехать. Я, конечно, не заставил себя просить и уехал по адресу, но там я его не застал и ничего не узнал.
- Ну что? - встретила она, трепетно ожидая ответа.
Я рассказал ей о своей неудаче.
- Господи! Не случилось ли чего?
Она была в ужасном страхе. Бледная, взволнованная, она то нервно ходила по комнате, то садилась и, опустив голову на руки, тихо рыдала.
Наступил вечер. Мы молча сидели вдвоем и прислушивались: не позвонят ли? Сколько раз ей казалось, что звонят, она стрелой летела в прихожую и возвращалась печальная: никого не было. Но вот раздался робкий звонок. Мы бросились в коридор, но Степанида предупредила нас.
Первушин робко, словно виноватый, пробирался тихими шагами. При свете лампы он казался какой-то тенью живого человека, - такой худой, бледный, приниженный. Только глаза его лихорадочно горели.
Зоя Михайловна бросилась на него с каким-то радостным стоном.
Она не могла говорить. Она смеялась и плакала в одно и то же время. А Первушин совсем оробел. Он глядел на нее своими большими, кроткими глазами и точно не понимал, во сне ли все это или наяву.
У Первушиных, казалось, наступил новый медовый месяц. Надо было видеть, как ухаживала за ним Зоя Михайловна! Нечего и говорить, что она не отходила от него ни на шаг. Но бедняк уже слег. Изнурительная лихорадка уложила его в постель. Лучшие доктора были призваны к нему; они стучали в грудь и скверно качали головами.
Зое Михайловне они ничего не сказали, но мне объявили, что надежды никакой, и жить ему осталось очень мало, несколько дней. Чахотка в последней степени!
Я сидел у себя в комнате, когда ко мне заглянула Зоя Михайловна.
- Ну, что, что они сказали? - едва выговорила она, со страхом заглядывая в мое лицо.
