«По сравнению с противоположным полом, владеющим любыми видами оружия, мы неразвиты и ничтожны, – думала Орландо, продолжая вчерашнюю фразу, – по их мнению, нам даже знать алфавит ни к чему, – (судя по всему, события прошлой ночи подтолкнули ее к осознанию своей сущности, и теперь она изъяснялась скорее как женщина, причем вполне довольная собой), – и все же они падают с мачт!» На этом Орландо зевнула во весь рот и повалилась спать. Когда она проснулась, корабль шел при попутном ветре вдоль самого берега, и казалось, что городишки на краю утесов того и гляди соскользнут в море, едва удерживаемые где огромным камнем, где корнями могучей древней оливы. До палубы доносился аромат апельсинов, исходивший от увешанных плодами бесчисленных деревьев. Из воды выпрыгивали десятки голубых дельфинов и били в воздухе хвостами. Потянувшись (Орландо вытянула только руки, ведь они, как она теперь знала, не обладают столь губительным эффектом, как ноги), она возблагодарила небеса, что не гарцует по Уайт-холлу на боевом коне и никому не выносит смертный приговор. «Лучше уж, – думала она, – облачиться в нищету и невежество, темные покровы женского сословия; лучше позволить другим править миром и наставлять; лучше отказаться от ратных подвигов, любви к власти и прочих мужских желаний, чтобы в полной мере вкушать самые изысканные удовольствия, кои доступны человеческому духу, – проговорила она вслух, как делала всегда в минуты волнения, – то есть созерцание, уединение, любовь».
– Слава Богу, что я женщина! – вскричала она, едва не впав в другую крайность (ибо нет ничего прискорбнее хоть для мужчины, хоть для женщины – кичиться своим полом), и вдруг споткнулась о необычное слово, которое, как мы ни старались поставить его на место, все же прокралось в конец последней фразы. – Любовь, – протянула Орландо, и тут же любовь со свойственной ей стремительностью и апломбом обрела человеческий облик. Другие идеи довольствуются абстрактными формами, но ей подавай плоть и кровь, мантилью и юбки, чулки и камзол. И поскольку все прежние возлюбленные Орландо были женщинами, теперь, из-за преступной инертности человеческого организма, неспособного изменять себя в угоду условностям, она все еще любила женщину, хотя и сама была женщиной; и осознание того факта, что обе они – одного пола, мало что изменило, разве что оживило и углубило чувства, испытываемые к Саше в бытность мужчиной. Орландо стали ясны тысячи намеков и тайн, которые прежде от нее ускользали. Развеялась разделяющая два пола тьма, насыщенная бесчисленными примесями, и если в том, что сказал поэт об истине и красоте, есть своя правда, то привязанность Орландо обрела в красоте то, что утратила во лжи. Наконец-то, воскликнула Орландо, я поняла Сашу, и в пылу этого открытия, в погоне за явленными ей сокровищами настолько глубоко ушла в себя, что будто пушечное ядро взорвалось возле ее уха, когда мужской голос проговорил: «Позвольте, мэм», мужская рука с татуировкой в виде синего парусника на среднем пальце помогла ей встать и указала на горизонт.
– Утесы Англии, мэм, – объявил капитан и воздел руку, которой указывал в небо, отдавая честь. Орландо вздрогнула во второй раз, еще сильнее.
– Господи Иисусе! – вскричала она.
К счастью, вид родной земли после столь долгого отсутствия вполне оправдывал и внезапный порыв, и восклицание, иначе как бы она объяснила капитану Бартоло бушующие в ней противоречивые чувства? Как объяснить, что она, трепетно повисшая на его руке, прежде была герцогом и послом? Как объяснить, что она, укутанная в складки пудесуа, срубала головы и возлежала с блудницами среди мешков с сокровищами на пиратских кораблях летними ночами, когда цвели тюльпаны и жужжали пчелы возле старой лестницы в Уоппинге? Даже себе самой она не смогла бы объяснить, почему так сильно вздрогнула, увидев, как решительно капитан флота указал на утесы Британских островов.
