С этой маленькой книжечкой в бархатном переплете Мария Стюарт взошла на эшафот, и человек верующий мог различить коричневатое пятно, оставленное каплей королевской крови. Кто знает, какие благочестивые размышления оно будило в Орландо, какие пагубные страсти усыпляло, ведь из всех видов человеческого общения таинство единения с божеством – самое непостижимое. Романист, поэт, историк медлят, не решаясь войти в эту дверь, да и сам верующий отнюдь не спешит нас просветить, ибо не больше других жаждет умереть или поделиться своим добром. Хотя он и держит не меньше горничных и упряжных лошадей, чем остальные, все же убежден в тщетности мирских благ и желанности смерти. Помимо пятна молитвенник королевы хранил локон и крошку хлеба, а теперь Орландо добавила к этим сувенирам кусочек табачного листа и так, читая и покуривая, настолько прониклась неопрятностью человеческого существования – волосы, хлеб, пятно крови, табак, – что впала в глубокую задумчивость, которая придавала ей весьма благостный вид, вполне соответствующий обстоятельствам, хотя она, как говорят, и не имела дел с общепринятым Богом. Впрочем, предполагать, что Бог всего один и истинная религия всего одна – в высшей степени самонадеянно и в порядке вещей. Похоже, Орландо придерживалась собственной веры. Со всем религиозным пылом мира она теперь размышляла о грехах и несовершенствах, закравшихся в ее душу. Буква С, думала она, серпент в Эдемском саду поэта. Как бы она ни старалась ее избегать, в первых строфах поэмы «Дуб» угнездился целый серпентарий. Но С, по ее мнению, просто ерунда по сравнению с глагольными окончаниями. Причастие настоящего времени – сам Дьявол во плоти, думала она (раз уж мы дошли до веры в чертовщину). Избегать подобных искушений – первейший долг поэта, заключила Орландо, ибо, поскольку ухо – преддверие души, поэзия способна портить и повергать в прах с большей вероятностью, чем похоть или порох. Тогда служение поэта, продолжила она, самое высокое из всех возможных. Его слова бьют прямо в цель, в то время как у других падают на излете. Дурашливая песенка Шекспира сделала для бедняков и злодеев больше, чем все проповедники и филантропы вместе взятые. Следовательно, не нужно жалеть ни времени, ни рвения, чтобы не привнести в наше откровение лишних искажений. Мы должны оттачивать слова до тех пор, пока они не станут тончайшей оболочкой для наших мыслей. Мысли божественны и так далее, и тому подобное. Тем самым Орландо, что совершенно очевидно, вернулась в пределы собственной религии, которую время лишь укрепило за годы ее отсутствия, и стремительно проникалась нетерпимостью к вере.
– Я взрослею, – подумала она, наконец беря свечу. – Расстаюсь со старыми иллюзиями, – проговорила она, захлопывая книгу королевы Марии, – быть может, чтобы освободить место для новых, – и спустилась к могилам, где лежали кости ее предков.
Но даже кости предков – сэра Майлза, сэра Гервасия и остальных – отчасти утратили святость с тех пор, как в азиатских горах Рустум эль Сади махнул рукой. Почему-то осознание того, что каких-нибудь триста или четыреста лет назад эти скелеты были людьми, которые пытались пробиться наверх, как любой из современных парвеню, и достигли успеха, обзаведясь домами и слугами, подвязками и лентами, как и любой выскочка, в то время как поэты и другие люди, весьма умные и образованные, предпочтя сельскую тишину, поплатились за свой выбор крайней бедностью и теперь ковыляют по Стрэнду с рекламными плакатами на груди и спине или пасут овец, заставило ее мучиться угрызениями совести. Стоя посреди склепа, Орландо вспомнила египетские пирамиды и тех, чьи кости под ними покоятся, и простор голых скал, раскинувшихся над Мраморным морем, на миг показался ей гораздо более приятным жилищем, чем особняк с сотнями комнат, где на каждой кровати есть одеяло и у каждого серебряного блюда – серебряная же крышка.
– Я взрослею, – подумала она, беря подсвечник. – Расстаюсь со старыми иллюзиями, быть может, чтобы освободить место для новых.
И она зашагала по длинной галерее к себе в спальню. Процесс неприятный и мучительный, но интересный, изумленно подумала Орландо, вытягивая ноги перед камином (ни один моряк этого не видел), и принялась обозревать свои прошлые достижения, словно прогуливалась по бульвару с величественными зданиями.
