говор Гамлета с актерами. Орленев держался того мнения, что
Первый актер так искушен в своем ремесле, что нелепо ему дока¬
зывать очевидные истины («Не следует рубить воздух руками»);
в самом деле, он показал уже свой класс игры, когда в предыду¬
щей сцене заставил принца прослезиться. У Орленева Гамлет
обращается со своими наставлениями ко Второму актеру, испол¬
няющему роль Луциана. Разыгрывается такое действие: Гамлет
гримирует Луциана прямо на сцене, добиваясь не слишком на¬
зойливого, но заметного портретного сходства с Клавдием (чей
портрет висит тут же в зале), и попутно дает урок своего пони¬
мания искусства театра. Помимо слов Шекспира здесь есть и
слова Орленева, которые придают злободневный смысл этой лек¬
ции. В основу берется уже известное нам положение: на сцене
царит Актер и только Актер. Орленев устами Гамлета провоз¬
глашает право актера-художника на автономию: «Он может пере¬
делывать свою роль и не смущаться этим, если он действует не
для похвалы, не для корыстных целей и если испытывает жгу¬
чую потребность сказать свое слово» 34. А если он не испытывает
этой потребности, какой же он актер!
Его манифест в защиту достоинства актера продолжается. По¬
следняя часть монолога Гамлета — Орленева полна сокрушения и
тоски по поводу вырождения и убогости современной сцены. Кто-
то из провинциальных критиков назвал его плачем, иеремиадой.
Тяжело падают слова этой гневной проповеди, чем-то напоминая
статьи Станиславского об этике актера, относящиеся к тем же го¬
дам (1908—1909). Гамлет повторяет раз за разом: от великого
до низменного в театре один шаг — «Высокоодаренный комик
пляшет шансонеткой. Боговдохновенная артистка канканирует,
распевая циничные песни, и бесстыдное гоготание толпы заме¬
няет ей былые восторги зрителей, которые с волнением созерцали
ее дивную бессмертную игру. Это стыдно... и доказывает жалкое
честолюбие шута. Не действуйте так... в угоду толпе, не зары¬
вайте в землю свой дар...»35. Читаешь эти идущие от сердца об¬
личения и задаешь себе вопрос: можно ли в интересах текущей
полемики так свободно обращаться с Шекспиром, сочиняя за него
пространные монологи? Сомнения по этому поводу были у кри-
тики того времени*; есть они и у нас. Но независимо от того
* «Театр и искусство» в своем разделе хроники поместил сообщение
из Варшавы: П. Н. Орленев впервые выступил в «Гамлете». «Варшавский
день» очень хвалит исполнение и выражает лишь сожаление, что этот
«даровитый и чуткий артист признал возможным допустить невозможные
анахронизмы в речи к актеру перед представлением в присутствии короля
и королевы, не заключающиеся в тексте трагедии»36.
«лекция», которую читал Гамлет,— интереснейший документ са¬
мовыражения Орленева-актера в пору его зрелости.
К осени 1909 года его «Гамлет» очень разросся в объеме. Он
ничего не хотел терять из того, что придумал за годы работы над
Шекспиром. Чем поступиться, если все ему дорого, начиная с по¬
ставленного по-новому первого выхода Гамлета. Задумчивый,
даже меланхоличный, он появлялся в шумной свите короля, ни¬
чего не замечая вокруг. В контрасте с общим оживлением сцены
ритм его игры был нарочито замедленный: не торопясь прибли¬
жался он к трону и не торопясь усаживался на нем. Его движе¬
ния были безотчетны, и в них была неотвратимость. Все это
больше было похоже на сон, чем на реальность. Толпа придвор¬
ных при виде Гамлета на троне замирает в тревоге, и только на¬
ходчивый Полоний, не раздумывая, подымается по ступенькам и
молча указывает Гамлету на стоящего у подножия трона Клав¬
дия; как бы очнувшись, принц смущенно улыбается и нетороп¬
ливо, не ускоряя ритма, идет на свое место. Мог ли Орленев от¬
казаться от этого вступительного (хотя смутного и несколько
обескураживающего) аккорда к трагедии?
Не хотел он отказываться и от придуманной им игры с детьми
в сцене знакомства с актерами. Это дети актеров когда-то пре¬
успевавшей столичной труппы, которая, как и Орленев, отказав¬
шись от оседлости, выбрала бродяжничество. Зачем они пона¬
добились ему в этой сцене, где Первый актер читает монолог об
убийстве Приама и терзаниях Гекубы? Чтобы напомнить об от¬
зывчивом сердце Гамлета, открытого всем человеческим чувствам?
Замысел Орленева был интересней! Он брал к себе на колени
мальчика, другие дети располагались рядом, и далее действие
развивалось так: волнуясь и не скрывая своего волнения, он слу¬
шал трагический монолог о кровавом Пирре, поглаживая маль¬
чика по головке, тем временем этот осмелевший и счастливый
