— Я знаю. Но мне было бы легче продолжать расследование официально?..
— А это действительно так необходимо? Не лучше ли вам отдохнуть у бассейна?..
— Конечно, но себя не переделаешь. Моя интуиция…
— О, эта интуиция полицейского! — с иронией сказал Вердье. — Это хорошо для детективных романов. Вы сами знаете, что это чепуха. Интуиция — это прежде всего кропотливая работа, цепь умозаключений, а также везение…
— Возможно, но одним упорством тут не возьмешь. У меня достаточно опыта, чтобы отказаться от дела, если я вижу, что оно безнадежно.
— Хорошо! — согласился майор.
— В таком случае я хотел бы покопать в другом направлении, и тут я прошу вашей помощи.
— Пожалуйста, если это в моих силах…
— Можно ли встретиться с человеком, который вел следствие по делу Тома пятнадцать лет назад? Это был бригадир Кастеллан, если мне не изменяет память.
— Кастеллан! Нет ничего проще. Он ушел в отставку и живет в Генерарге, кстати, недалеко от Лазаля. Я позвоню ему, чтобы предупредить о вашем приезде. Уверен, он будет рад вас принять. Насколько я знаю, он сильно скучает, занимаясь своей собакой и садом.
Они еще немного поговорили о жизни полицейского в отставке, придя к единодушному мнению, что труднее всего привыкнуть к умственной пассивности, после чего распрощались. Вердье поблагодарил Мишеля за доверие и пообещал проинформировать его о чемоданчике, как только получит сведения из лаборатории.
Выйдя на улицу, Мишель отказался от мысли допросить Пьера, брата Тома. Поскольку приближался час обеда, он стал искать кафе. В конце концов, как правильно заметил Вердье, он был в отпуске. Надо было хоть иногда об этом вспоминать.
Сделав несколько шагов, он заметил небольшую пивную, освещенную солнцем, — такие ему нравились. Усаживаясь на террасе, он мог наблюдать за толпой людей, которые приходили и уходили, и это было для него одним из самых больших удовольствий.
В то же время Мюрьель находилась наедине с Вероникой, одурманенной лекарствами. Судя по взгляду, девушка была в полном сознании.
Прежде чем зайти в палату, Мюрьель поговорила с медсестрой клиники. Медсестра подтвердила, что у Вероники больше не было приступов и ей по рекомендации доктора Моруа уменьшили дозу успокоительного. Мюрьель осталась этим довольна — Жером проявил большую решимость ей помочь, но не хотел этого афишировать.
Несколько минут она молча наблюдала за Вероникой, потом приблизилась к девушке.
— Здравствуй… Меня зовут Мюрьель, и я здесь для того, чтобы понять, что с тобой случилось. Я буду счастлива, если ты сможешь говорить, но не получится, ничего страшного. Когда я буду задавать тебе вопросы, наклони голову или прикрой глаза, чтобы мне ответить. Этого будет достаточно. — Из предосторожности Мюрьель включила магнитофон и камеру. — Ты меня слышишь?
Никакой реакции. Мюрьель продолжала:
— Ты помнишь, что произошло с тобой на Орлином мосту?
Вероника сделала какую-то гримасу и замотала головой.
— Не важно. Ты помнишь, что говорила голосом юноши?
Девушка продолжала смотреть на Мюрьель.
— Ты знаешь, кто такой Тома Дюваль?
На этот раз Вероника нахмурилась. Ее взгляд изменился, стал колючим, почти агрессивным. Она что-то пробормотала и яростно затрясла головой.
— Не бойся, это не страшно! — сказала Мюрьель, стараясь успокоить Веронику и одновременно подавить собственное волнение.
В глазах этой девушки было столько страдания и боли! Все указывало на то, что одно неосторожное слово или жест могут вызвать новый приступ.
Рассудив, что не надо больше настаивать, Мюрьель бесшумно встала. Ее сердце бешено билось от страха. Схватив кофту и сумку, она попятилась к выходу.
Внезапно, когда Мюрьель уже открывала дверь, Вероника заговорила. Это было ужасно. Голос будто исходил из могилы. Слова давались девушке тяжело, возможно, с болью. Она неистово мотала головой и била ногами по кровати.
— Тома… Я здесь… Тома… Карты… Нет… Завтра… — Сказав это, Вероника замерла без движения.
Хотя Мюрьель уже слышала этот голос, она была поражена. Какое-то время она пребывала в оцепенении, потом подошла к постели. Вероника закрыла глаза. Несколько капель пота блестели у нее на лбу, но лицо выражало полную безмятежность. Мюрьель наблюдала за ней сквозь слезы. Беззащитная девушка, в которую вселился дух, сломивший ее волю, выглядела очень трогательно, но пока не было никакой возможности ее освободить. Мюрьель, которая уже сталкивалась с подобными случаями — главным образом жертвами становились девушки в расцвете юности, — видела в этом что-то несправедливое, с чем нельзя было смириться. Но сейчас она решила бороться, чтобы спасти Веронику.
Мюрьель выключила магнитофон и камеру, забрала кассеты и пошла к Жерому.
Мюрьель настолько разволновалась, пока рассказывала Жерому об эксперименте, что он, желая ее успокоить, повел ее обедать в ресторан, хорошо известный в городе и расположенный неподалеку от церкви.
