— Предательская революция семнадцатого года разодрала наш русский бело-сине-красный флаг на его составные части — красную, синюю и белую. Красное знамя подняли революционные рабочие и простонародье, белое знамя подхватила испуганная грозным ходом революции буржуазия. А синюю монархическую сердцевину, дотоле прочно соединявшую красное с белым в одно целое, революционеры безумно вырвали из рук монархии и втоптали в грязь. Природа вещей такова, что жизненные интересы красных и белых взаимно противоположны. Отсюда первозданная классовая вражда, неизбежная борьба, начавшаяся тотчас после свержения благодетельной для всех классов, справедливой ко всем интересам единой монархической власти. Как только ушли Синие, началась беспощадная, звериная борьба Красных с Белыми, и русская кровь полилась рекою. Чем бы ни кончилась эта истребительная борьба, она завершится засильем той или другой стороны. Но ни засилье красного пролетариата, ни засилье белого капитализма не могут дать измученному народу хотя бы временного успокоения. Русский народ это хорошо понимает и потому ненавидит Красных и не принимает Белых.
Кавалергард поднялся из-за стола, перекрестился на образа и сказал:
— Я прочту вам четверостишие господина Достоевского:
Двойной агент Борис Ревский выполнял задание Орловского по использованию уголовников для поисков попрыгунчиков. Для этого он навел в ЧеКе справки о действующих «малинах», «долушках» и других притонах Петрограда. Узнал, что скупщик краденого Куренок с «шестеркой» Филькой Ватошным держит свою «яму» по-прежнему на Лиговском проспекте, но не у Обводного канала, а теперь ближе к Свечному переулку.
Однажды вечером Борис переоделся в поношенную рубаху, накинул мятый пиджачок, на ноги надел войлочные сапоги, отделанные кожаными полосками, а сверху — бекешу и каракулевую кубанку. Стал походить то ли на дезертира из войск гетмана Скоропадского, то ли на местного «фартового», у которого револьвер за пазухой (он там и был), да ножик за голенищем. Извозчика он отпустил за квартал от «хавиры» Куренка и, скользя по снежным ухабам здешнего не убираемого тротуара, подошел к задней дверке нужной хибары и ударил в нее ногой.
— Кто-покто? — огрызнулись изнутри.
— Желает видеть Куренка аль Филю Серж Студент, — назвал Ревский себя старой кличкой, под которой до революции вращался в воровских кругах.
В этом качестве тоже выполняя задание полиции, Борис-Серж изображал из себя охотника за вдовушками и пожилыми богачками, которых якобы обирал. Одновременно Студент-Ревский наводил на их квартиры, дома шайки «домушников» за комиссионные с добычи будущего ограбления. Воров же там ждали полицейские засады.
— Погодь, — миролюбивее откликнулись из-за двери.
После нескольких минут она распахнулась, на пороге стоял лысый молодец с гирями-кулаками Филька Ватошный, который поинтересовался:
— Это какой же Скубент, ладило б тебя на осину?
— «Домушникам» я наводкой помогал, а той зимой стоял под Гаврилой, — сослался Ревский на банду, уничтоженную благодаря комиссару Орлинскому и ЧеКе, добивавшей ее до последнего человека, то есть обоих хозяев Бориса, отчего он и не опасался, что кто-то из тех гаврилок всплывет и уличит его во вранье.
— Ну? Если с гаврилок ты, значит остался последним. Заходь, ухорез.
Ватошный провел его в комнату Куренка. Низкорослый худющий «ямник» сидел за столом со штофом водки в любимой черной атласной косоворотке, из расстегнутого ворота виднелись глубокие ножевые шрамы на груди. Он, за что и прозвали, по-куриному заморгал красными глазками на так же исполосованной морде, вопросительно глядя на вошедших.
— Скубент, — неграмотно искажая кличку Сержа-Бориса, представил гостя Филя, — мастачил с «домушниками» и на Гаврилу.
— Серж Студент, — поправил Ревский.
— А-а, — быстро соображая, протянул Куренок, и сразу вонзил хитрое замечание для проверки гостя. — Гаврила-то да, все боле фатеры потрошил, на том и спалился.
— Нет, Куренок, мы больше по эшелонам да на таможнях старались, но, вишь, не расстарались в полное удовольствие.
— Ох, я башка незаплатанная, это я гаврилок с ребятами Гошки Балахвоста спутал! — сделал вид, что ошибся, «ямник». — Садись, Студент, выпей. Скидавай бекешу-то.
Ревский разделся. Уселись за стол, подняли налитые Филькой стаканчики. Куренок провозгласил:
— За долгую жистянку, чтоб не была дрянцой с пыльцой.
Хозяева стали закусывать, поглядывая на Ревского, ожидая его рассказа. Тот, закурив папироску, начал выводить в роли недоучки студента, давно спутавшегося с ворами:
