— Почему нет? Какие пустяки. Меня судьба вот свела даже с вами, ближайшим соратником Феликса Эдмундовича. Мог ли такое представить себе я, рядовой агент питерской чрезвычайки!
Петерс уже глядел ледяными глазами:
— Ладно. Но об этом разговоре вы никому не должны рассказывать, особенно — Орлинскому.
— Так точно, товарищ Петерс.
— Можете идти, — командирски закончил Яков Христофорович.
Перед встречей петроградских попрыгунчиков и их братцев с Лиговки Ревский расположился у Косички, как иногда он теперь называл Глашу, за издырявленной стенкой зальчика с картинами и граммофоном, где те собирались обсуждать налеты на кассы «железки». Устроился Борис тут уже с согласия полюбовницы, не чинящейся с чужими секретами, раз доверила Сержу Студенту всю себя.
Был вечер, еще не разгорающийся гулеваньем, в зале — никого. Через отверстия в картинах Борису было хорошо видно и слышно усевшихся невдалеке за столом Куренка с Филькой, ожидающих земляков, которых они и сами не видели ни в Питере, ни в Москве. Наконец, Глашка ввела в гостиную легендарных гостей и, указав им на грозного моргуна и лысого громилу, удалилась.
Парочка прибывших мистических уркаганов была колоритной, как и состав их преступлений. Один — высоченный, с узкими и квадратными плечиками на теле-бруске, другой — приземистый, широкомордый — держал в руке что-то длинное, обмотанное мешковиной, по очертаниям похожее на винтовку или грабли.
Длинный, приблизившись к землякам, оголтело вращая какими-то окаянными, плошкообразными глазищами чернющего цвета, похожими на плавающие в мутно-белесом самогоне маслины, представился:
— А кличут меня Гроб, — что уместнейше подходило к очертаниям его фигуры и «смертельному» выражению глаз.
Второй поскреб сивую бороду, повел перебитым носом, будто принюхиваясь, и рявкнул:
— Я — Заступ.
Видавшие виды урки присмирели и понимающе переглянулись: выходит, в мешковине Заступ таскал кладбищенскую лопату, которой, как выяснилось в бою на Ваганькове, мог рубить и разить словно саблей и копьем.
— Куренок, Филя Ватошный, — пулеметно моргая, проговорил Куренок в ответ, показав на себя и товарища.
Филька добавил:
— Сидайте, выпьем да закусим, чем Бог послал.
Попрыгунчики уселись, и Гроб, очевидно, главарь, остановил протянутую в их направлении руку Ва-тошного с графином самогона.
— Не пьем.
— Как это? — удивился Филя, первый раз в жизни видящий непьющих «аховых». — Это ж знаменитая Глашкина «бритвочка».
— Сами и брейтесь, — мрачно произнес Заступ.
Он примостил свое орудие между ног, и, взяв кусок сала, начал его жевать, устрашающе двигая булыжной челюстью.
— Ага, — безостановочным бегом красных гляделок озирая их, произнес Куренок, — тада мы выпьем.
Они с Филькой опрокинули по изрядной рюмахе огненного изделия, но от непривычной неловкости даже не стали закусывать, а сразу взялись за папиросы. Но когда их пачку «шестерка» Ватошный по следующему гостеприимству протянул Гробу, тот нравоучительно задрал палец, похожий на каленый гвоздь, и молвил:
— Курить — бесам кадить!
Психопат Куренок не выдержал. Он запалил папиросу, затянулся ее дымом до треска скверного табака и сплюнул Гробу под ноги со словами:
— Вы кого решили учить жистянке? Вы кто такие на Питере и Москве, остолбени? Вас где еще на Расее знают?
— А при чем тут наша известность? — тоном пониже спросил Гроб, нацеливаясь антрацитовыми плошками с землистой, «черепной» морды.
— При том, орясина, что нам с Кошельком — потомственным фартовым — с такими захухряями вязаться не в цвет. Ты на питерской большой дорожке со своими замогильными промышлял без году неделю, а здесь на Ваганькове уже костями лег. И хочешь нас с Яшей учить пить-курить? — разошелся Куренок, потому что церемониться ему уже было нечего — выполнил задание для «хвоста» Ревского.
— А при чем тут Кошельков? — долбил Гроб.
— При том, что он заправляет с Сабаном на Москве, а меня на Питере знает вся Лиговка. Кто и где знает тебя?
Стукнул о пол своей «саблей» Заступ:
— Хорош без толку зевло открывать! Чего взялись за правилку? Для того ли, уважаемые братцы, мы собрались? Мы ж все свои, с Петрограду.
— Вот именно, — примирительно сказал и Куренок, — будем же только о деле.
— Давайте, — проговорил Гроб и соизволил взять соленый огурец, надкусить его редкими кривыми зубами под бледными деснами. — Мы вам зачем в этих налетах?
— Известное дело, — отвечал Куренок, возводя на него глазки, переставшие ежесекундно мигать, и указывая Фильке налить по второй рюмке, — вы ж мастера заворожить клиента. Ну, имею в виду насчет разной страхоты и ужаса. Тада мы станем глушить кассиров пачками. Они сомлеют беззвучно и охрана сразу не трекнется, меньше стрельбы.
Гроб погрыз огурец, поглядел по сторонам ужасными глазами, соглашаясь:
— Это можно, но только для умопомрачениев. В бой влезать уж у нас тут нету сил. Из троих раненых на Ваганькове двое концы отдали, один остался увечным. Налицо вся кладбищенская наша рота — я да Заступ.
Куренок с Ватошным выпили, все некоторое время ели. Особенно натужно работал Заступ, видимо, уважающий это занятие.
Филька поинтересовался:
