— А чего ж остальные сюды не подъезжают? Девка-то у вас еще была.
Скелетное лицо Гроба снова застыло в маску и он объяснил:
— Не могут они перемещаться на длинные расстояния. Не в состоянии упрыгнуть от Мамки-Сы-рой-Земельки, что их на Питере благословила да пригрела.
От этих слов, прозвучавших крайне зловеще и уныло, у Куренка снова заплясали глаза, а набожный Ветошный перекрестился и все же снова спросил:
— За сыру земельку, значит, держитесь?
— А то как? — вступил в беседу, рыгнув, Заступ. — Как и все! Оттуда вышли, туда и уйдем. Главное — она, не небо, как внушают попы. Много ты чуял от солнца сушеного да от луны холодной? А земелька всегда оживит, ежели впитаешь от нее дух. Мамка-Сыра-Земля все время под нашими ногами, по ней ходим, на ней спим, с нее едим.
Куренок нервно курил, отводя глаза. Филька, словно поддаваясь остановившемуся на его переносице взгляду Гроба, продолжал спрашивать:
— Во-он как, ладило б вас… — осекся он перед эдакими вещателями, сказав любимую присказку. — Понимаю — такая леригия. Что же, и учителя, наставники у вас есть?
— Обязательно! — воскликнул Заступ и приподнял мешковину. — Вот мой.
Налил «бритвочки» себе Куренок, быстро выпил, сплюнул в сторону прохода и позвал подручного:
— Пора нам.
Гроб перевел жало взгляда на него и вдруг крикнул тонким голосом:
— Зачем плюешь? Ты уже второй раз плюнул. За что на земельку плюешь, плесняк куриный? Я отучу тебя греховодить!
— Что-о? — примерно так же взвизгнул Куренок. — Труп ты ходячий! Я тебе помогу улечься в мамку-земельку…
Он сунул руку в карман пиджака за револьвером. Однако Заступ мгновенным движением сдернул мешковину со своего оружия, взмахнул им и снес голову Куренку по плечи!
Она, крася пол, растрепанной тыковкой покатилась в проходе, из обрубка шеи ударила кровь. Гроб костяным пальцем ткнул в грудь остаток Куренка, и тот вместе со стулом загремел вслед за головой.
Филька остолбенело глядел, почему-то не в силах двинуть ни рукой, ни ногой. В зале, кроме них, так никого и не появилось, было тихо, словно не произошло ничего особенного.
Гроб аккуратно взял с тарелки щепотку квашеной капусты, отправил ее в растянувшийся рот и объяснил Ватошному:
— Я сразу подземным-то духом учуял твоего пахана. Все одно не жилец он был, ой, уже неживым. Глаза-то его как крутились, а? Лишнее он по земельке проходил, верь мне, Филя. Сила Куренка иссякла. А ты живи.
Ватошный сумел стряхнуть с себя оцепенение, схватил графин и хлебнул из его горлышка. Отдышался и хмуро проговорил:
— Мне, значит, жить разрешаешь?
Поднял палец Гроб:
— Только об одном прошу — не плюй на Мамку-Земельку!
— А пить-курить можно? — с надрывом выкрикнул Филька.
— Это, пожалуйста. Главное, чтоб не плевать, не оскорблять земельку.
Филька поглядел на труп Куренка, столь странный без привычной верхней оконечности. Перевел глаза на попрыгунчиков, потер лапами лысину, словно приводил в порядок мозги.
Потом он спросил тихим голосом:
— Могу я идти?
— Иди и не забывай моих слов, — разрешил Гроб. Словно выпивший не один графин «бритвочки» Филя, сгорбившись, двинулся на выход покачиваясь, опираясь руками на столы. Но в дверях из зала вдруг окреп, выпрямился и рванулся в сторону, чтобы не попасть под пули попрыгунчиков.
Из этого положения Ватошный хотел стрелять и уже выхватил револьвер… Однако Заступ молниеносно, как городошную биту, метнул отточенную лопату! Страшный снаряд свистнул в воздухе и разнес острием череп Фильки.
Ревскому за стеной в непроветриваемой духоте стало плохо. Его затошнило и вырвало.
Гроб немедленно уловил эти звуки, приложил палец к губам и указал Заступу на стену, в отверстие которой снова уставился Ревский, вытирая рот носовым платком.
Заступ поднял свою лопату, и они с Гробом, крадучись, двинулись к коридору с дверкой, таинственно скрытой старой гардиной почти как в сказке о золотом ключике.
Чтобы она не стала такой же страшной, как «подземельно» сотворившееся в гостиной, Ревский набил нос кокаином и взвел курок револьвера.
Агент хорошо представлял, как попрыгунчики вошли в коридор. А где у его двери остановился каждый из них, он уловил обострившимся от подслушивания слухом, потому что Заступ поставил свой заступ там на пол.
Ревский через фанерную стену всадил в него свои первые пули. А потом бил, бил в направлении Гроба, пока не кончились патроны.
В наступившей тишине Борис услышал крики Глашки в гостиной. Открыл дверь и увидел на полу труп Заступа.
Агент бросился на улицу. Выскочив на Сретенку, Ревский попал в грохот револьверной канонады — чекистская уличная засада палила куда ни попадя.
— Кто старшой? — кричал Борис, размахивая своим мандатом.
К нему подбежал человек с пышными усами, на лохматой голове — ушанка, и стал рассказывать:
— Так что, выскочил этот жердяй наружу, а мы ему: «Стой, стрелять будем!» Он внезапно вежливенько эдак и говорит: «Не стреляйте, пожалуйста, я сдаюсь». Мы и идем на него кольцом, я — впереди…
Чекист смущенно замолк, потер нос и высморкался двумя пальцами в снег.
— Так что же? — торопил Ревский.
