«Буржуй» не мог являться и, например, председателем домового комитета, его квартирная плата была от двух до десяти раз выше, чем у пролетария или совра-ботника. Так же облагались платой в школах «буржуйские» дети. Их родители: существа в шляпах, очках, галстуках, сморкающиеся в носовой платок и избегающие матерщины, подъяремные особым налогам и повинностям, — вообще не пользовались прямой защитой закона. Он применялся к ним лишь постольку, поскольку особи признавались полезными для советского государства. Хотя и это могло быть оспорено любым его учреждением и отнято в минуту.
Брать и делить в Петрограде умели лучше всех в России, но выдохлась сама заводская житница этих специалистов. Городская промышленность ничего не производила, кроме зажигалок из патронных гильз. Да и те на черный рынок мастерили крадучись, никак не во исполнение всероссийского производственного плана, придуманного членом президиума Всероссийского совета народного хозяйства Лариным.
Операция, в которой участвовал Скорбин как представитель Центральной уголовно-следственной комиссии Наркомюста СКСО, состояла в том, что этой ночью ПетроЧеКа произвела массовые аресты кандидатов в гласные петроградских районных дум 1917 года. Тогда при Временном правительстве это были первые выборы по всеобщему, прямому, равному, тайному голосованию, где участвовали и большевики. Партии для престижной «окраски» списков выставили наиболее знаменитых людей, заслуженных мастеров своего дела, зачастую не состоявших в их рядах. Теперь большевики, опасаясь восстания, решили изъять этих лиц — форменных «буржуев», которые могли его возглавить и создать орган городского самоуправления. Чекисты взяли афиши от партий народной свободы, трудовиков, эсеров и других, и по указанным там адресам повально обыскали и арестовали сотни людей под предлогом проверки их благонадежности.
«Гласных» разместили в городских комендатурах и для видимости законности пригласили туда допрашивать сотрудников петроградской юстиции. В Суворовском районе арестантов спустили в подвальный этаж комендатуры, находившейся в бывшем особняке, и загнали в барскую кладовую при кухне. Эта была приблизительно такая же длинная узкая комната без окон, как та, в которой у генерала Мосолова жила графиня Бенкендорф, но здесь в нее набили сорок человек. Среди них были профессора, врачи, купцы, инженеры, некоторые занимали видные посты на советской службе.
Когда Орловский, пройдя по светлым верхним комнатам, спустился туда, узники начали задыхаться и стучать в дверь. Рядом в просторной кухне с большими окнами сидели на табуретках Скорбин, покуривая, и трое незамысловатого вида чекистов, непохожих на комиссаров, тоже с огромными «козьими ножками». Орловский выяснил обстановку и осведомился, почему людей держат в тесном помещении, когда их можно выпустить в кухню и охранять обе комнаты на выходе к лестнице.
Старший из чекистов объяснил: они не начальники, чтобы такое решать, а охранники. Тогда Орловский предъявил свое удостоверение и приказал дать арестантам выйти в кухню.
Дверь из кладовой открылась, испуганные люди высыпали в кухню и обступили Орловского. Почти все возмущались, наперебой доказывали свое.
Оказалось, что сюда попали и те, кто никогда не значился ни в каких списках. Дворник убивался, что у него дома без матери шестеро ребятишек, а его взяли «взамен» брата — кандидата в гласные, уехавшего в деревню. Другую женщину арестовали вместо умершего родственника-«кандидата». На возражения арестантки чекист объяснил, что это «до выяснения справедливости ее слов». Плакала навзрыд абсолютно ничего не понимающая горничная, пока девку не удалось успокоить и расспросить. Тогда она вспомнила, что летом прошлого года, действительно, «господа записали ее в какой-то трудовицкий список».
Посыпались язвительные насмешки:
— …Таковыми являлись в партии трудовиков приемы для создания демократических кандидатур!
Самым «пошехонским» образом сюда попал в облаве долговязый парень, вышедший проводить своего отца на улицу и «прихваченный» в группу арестованных. Он, дыша водочным перегаром, и кричал визгливо громче всех.
— Уймись, паря, хуже будет, это я тебе точно говорю, — пытался урезонить его купец со шкиперской бородой на обветренном лице, словно только и знал, что уходить от патрулей на морозе с большой скоростью.
В близком к истерике состоянии одно и то же твердил, словно чеховский герой, тонкий господин толстому в пенсне:
— Ну, я понимаю, взяли вас и Николая Сергеевича. Вы — видные кадеты, писали, говорили против большевиков. Но меня-то за что? Я ведь ни слова не сказал и не написал. Только что дал свое имя в список. Теперь уж, шалишь, умнее буду.
Наконец, явился комиссар с Гороховой и распорядился вести арестованных в бывшую Военную тюрьму на Нижегородской улице. Они покорно двинулись туда гуртом под охраной всего четверых чекистов. Почему-то присмирел даже «пошехонский» парень.
