По окончании он задал как бы наводящий вопрос:
— Товарищ комиссар, коль и о Нилке Полевке уже известно, так Гроба с его компанией найдут непременно-с?
— Конечно, теперь это дело только времени. Раз о Гробе и Полевке знаем, то разыщем и других попрыгунчиков. Да вон и ты, новичок, такой сыск вполне обланшируешь, как выражался один мил-человек, знаменитый московский сыщик, — с теплым сердцем вспомнил агентурщик погибшего Затескина от таких же петроградских бандитов.
Скорбин сначала насупился, собрав все морщины на низком лбу, потом потряс худенькими плечами с жилистыми плетками рук, хлопнул ладонью по столу.
— Бронислав Иванович, тогда я вам про все выкладываю как на духу! Тогда-с я уж не могу побаиваться, что землю ел! Я ведь знаком с попрыгунчиками, знал Заступа, какого ликвидировали в Москве на Сухаревке.
— Неужто? Что же ты, стервец, молчал?
Скорбин поник носом-загогулиной и печальней-ше исказил каплевидную физиономию:
— А посудите сами, товарищ комиссар. Как морозы ударили, иду я это однажды ближе к полудню у оградки Большеохтинского кладбища. И налетают на меня эти знаменитые на весь Питер попрыгуны, будь они неладны-с. Ну, и давай орать-стукотить чем ни попадя, палками, железяками всякими, пужают, в общем. А разве могильщика испужаешь? Я с полным спокойствием налетчиков осматриваю, и примечаю среди их кодлы знакомого, какой что циркач крутит своим заступом-то. Я на него в первую очередь и глядел с понятием, что лопата у него превосходная, хорошей стали и закалки, бритвенно точеная-с…
— Как же все-таки выглядят попрыгунчики в деле? — перебил его Орловский, до сих пор так и не слышавший их описания от истинного очевидца.
— Да так, как люди и пересказывают-с. В белых саванах, высоченные, потому как на ходулях.
— Это впервые я узнаю, — увлеченно заметил резидент, для которого кроваво-мистическая история поклонников Мать-Сырой-Земельки перерастала уже в святочную перед приближающимся Рождеством.
Скорбин клешней оживленно потер нос.
— Да-с, на самых обнакновенных ходулях.
— Нила Полевка с ними была?
— Нилку я потом углядел, она за склепиком рядом отдыхала. Чего ей на одно-единственного прохожего налетать-с вместе с таким ухарем, как Заступ-то? Она ввязывается, я думаю, когда требуется страшить баб. Знал я давно Полевку как босомыжницу на кладбищах, а Заступа на самом деле зовут Осипом Сидоровичем, он года назад трудился со мною в одной кладбищенской артельке.
— Тогда понятно, откуда у него виртуозное владение заступом.
— Точно-с, Бронислав Иванович. И горели — не робели, а могилу нам сготовить завсегда не в труде, лишь бы имелся превосходный инструмент. Потому для нас заступ-лопата, как для офицьянта салфетка да поднос, для сапожника — молоток да ножик. Многие могильщики показывают ею фокусы, Осип Сидорыч этим особенно отличался.
— В чем же еще Заступ был замечен, раз подался в кровавые попрыгунчики? — интересовался Орловский, чтобы лучше понять дотоле ему неизвестный тип этих преступников.
— В неуважении-с, простяковом каком-то обращении с упокойниками. Бывало, скажет: «Чего жметесь? Это такие же люди, только без дыхания». Али, помню, отмочил про бабку одну: «Старуха безродная. Третью неделю лежит, крысы ухи и щеку отъели. На тот свет и без этих вещей можно». Любил певать песенку:
— Достаточно, товарищ Скорбин, — уж был не рад Орловский, что возбудил того на воспоминания. — Давайте ближе к происшествию.
— Что ж, я Осипа Сидоровича опознал, да его окликнул. И он меня узнал, своим командует: «Шабаш, это знакомый мой могильщик». Задумался он и рассуждает: «Пустить тебя целым — ты скажешь про нас». Я забожился: «Не скажу я про вас никому-с. Умрет это дело на этом самом месте. Чем хотите, тем и поклянусь». «Съешь, — говорят они, — комок земли, тогда поверим». Я отковырял, съел, меня отпустили. Потому и не мог я никому о том раньше сказывать, пока Осип Сидорович не погиб, да вы сами их Гроба да Нилку не выяснили. Нельзя-с.
— Это почему нельзя, раз поступил ты в следственные работники советского комиссариата? — грозно осведомился Орловский.
— Да уж нельзя-с! — едва не вскричал на всю столовую обычно флегматичный Скорбин. — Нельзя потому, что можно перенесть большое несчастье.
— Какое ты имеешь право на такие суеверия? Эх, товарищ, — укоризненно качал высоколобой головой Орловский, — а еще, наверное, собираешься вступить в коммунистическую партию.
Коричневатая рожа Скорбина пошла бурыми пятнами, он стал терзать щепотью пальцев нос, будто собрался его разогнуть в обратную сторону.
