Физическое состояние Даниэля становилось все хуже, он слабел, ему уже не хватало сил, чтобы пытаться сесть или немного повернуться. Он лежал, весь мокрый, на примятой и пожухлой под ним траве, не кричал и не звал на помощь, лишь иногда начинал бесслезно плакать, кривя рот, но все чаще впадал в апатию, и уже не плакал, а только постанывал или тихонько скулил. Вскоре он и в самом деле перестал вспоминать о делах, о Москве, похоже, он смирился со своим положением и ни о чем не думал, находясь постоянно в полузабытьи. Иногда он открывал глаза и тускло смотрел на синее небо, на проплывающие облака. Потом глаза его снова закрывались, и он погружался в дремоту. Возможно, он уже приготовился к полному угасанию и покорно ждал, когда это произойдет.
Однажды сквозь матовую, словно запыленную, темноту его полусна вдруг проступило желто-оранжевое пятно. Он с трудом чуть разомкнул веки, и в глаза ему ударил яркий солнечный луч. Он зажмурился, в глазах защипало, как будто в них брызнули апельсином. Но момент столкновения взгляда с солнечным лучом подействовал на него, как разряд тока. Его мозг вдруг ожил, и в голове Даниэля отчетливо сформировалась мысль – «если я здесь умру, никто никогда не узнает об этом». А потом одна за одной последовали другие мысли «А я никогда не узнаю, что же со мной произошло. И если меня не будет, то никто вместо меня не напишет
Если бы он не сказал себе этих слов «я не хочу умирать», то скорей всего, ему уже не удалось бы выбраться назад из кромешного вертикального коридора, утягивающего вниз. Он падал бы и падал, пока не достиг бы той границы, откуда, по непроверяемым данным, дальнейший путь дозволен лишь душе. Но яркая вспышка сознания и четкая установка мгновенно изменили заданную программу. Даниэль оказался в темно-черно-синей глубине сна, и что-то держало его, то мягко поднимая, то чуть опуская, и вело по неявным плавным поворотам, отвлекая от тяги ко дну. Это было не забытье, не обморок. Это был настоящий, крепкий, спасительный сон.
Организм Даниэля с жадностью воспользовался этим единственным лекарством, которое могла предложить реальность. Он спал, спал, и казалось, не мог насытиться сном. Время от времени он пробуждался, но очень быстро засыпал снова.
И вот, наконец, настал момент, когда, открыв глаза, Даниэль почувствовал, что готов бодрствовать.
Удивительно устроен человеческий мозг. В условиях выбора «жизнь или смерть» он отключает соображения и эмоции, не относящиеся к инстинкту самосохранения. Выжить во что бы то ни стало или, по крайней мере, использовать все шансы на это – вот смысл этого инстинкта. Разум иногда отказывается от борьбы, и для этого бывают разные причины. Любой вправе сам решать за себя. Но большинство все же говорят разуму – «отстань» и начинают дорожить каждым глотком воздуха в сдавленных хрипящих легких, и стараются продлить каждый предпоследний миг своей, сведенной до инстинкта, жизни.
Оказавшись перед таким выбором и усмотрев шанс на выживание в том, что гибель все же не состоялась, мозг Даниэля оттеснил на самый дальний план и временно отключил мысли и метания, которые не приводили ни к чему, кроме отчаяния. Даниэль прекратил вспоминать о своем недавнем, успешном и благополучном, существовании, о том, что он считался модным, а некоторые говорили – лучшим художником современности. Он не думал о том, что где-то
Проснувшись с ощущением прилива сил, Даниэль огляделся вокруг и, ужаснувшись своему виду, решил, что надо избавиться от брюк. Сжав зубы, преодолевая боль в спине, он яростно отрывал клочья от сырой, ядовитой, разъедавшей кожу тряпки, которая еще совсем недавно была дорогой итальянской тканью.
