Отличительной чертой ленинградского населения, начавшего вымирать в середине ноября 1941 года, явилась безропотность и внешне как бы полная покорность своей судьбе. Люди сделали все, что было в их личных силах, для предотвращения смерти, но смерть пришла… Оставалось одно: молча умирать в своих промерзших жилищах. Это сильно ударило по планам и мероприятиям органов власти, но не было каким-либо политическим протестом, явившись только естественным результатом голода. В объяснении причин подобной «безропотности» нужно обратиться прежде всего к системе управления Советского государства. Все элементы этой системы были налицо и в осажденном Ленинграде. Сытые отряды НКВД стояли наготове, а отдельные аресты сомнительных людей не прекращались даже в дни, дававшие по 30 тысяч умерших. Партийный состав показал большую «выдержку», подгоняя, как всегда, беспартийные массы. Между тем большинство их также препорядочно голодало. Один из моих бывших директоров в начале февраля месяца 1942 года сошел с ума от голода и позже, кажется, умер, но до последнего дня говорил: «Кирпичи будем есть, а город не сдадим». «Беспартийный актив» также старался в меру сил: не одно заявление в партию, куда очень трудно попасть, было подано именно в эти дни. И тем не менее самые трезвые люди, убежденные в большой силе советского правительства, независимо от своих симпатий или антипатий к нему говорили в конце октября – начале ноября: «Если пойдет так дальше, может кончиться бабьим бунтом. В России же такие вещи чреваты последствиями». Поговаривали об этом, но, конечно, в других выражениях, и в самом населении. Когда я направлялся за декабрьскими продовольственными карточками, мне пришлось быть свидетелем открытого столкновения между молодым партийцем – техником и старым мастером Путиловского завода во дворе нашего дома. Не знаю, с чего началась ссора, но, когда я подошел, молодой техник со страшными ругательствами разъяренно кричал: «Брать от государства все мог, детей в вузах учил, на курорты ездил, а как потерпеть, так нет тебя. Хлеба не хватает, фашистам сдаваться хотите, все равно не выйдет». Последнее относилось уже к находившимся здесь другим жильцам дома, занятым пилкой дров и сосредоточено молчавшим, но подозреваемым, видимо, в подобных же мыслях. Старый мастер, знавший своего диспутанта еще мальчишкой и на курортах, кстати, никогда не бывавший по предпочтению их ленинградским пивным, для которых действительно имел свободные деньги, держался спокойно, без ругательств упрямо твердил: «А вот, доведете таким манером до точки, все равно все к черту повалится; а народ весь не пересажаете и от немцев не защититесь». Кончилось дело тем, что техник, так и не переспорив своего противника, ожесточенно хлопнул дверью и с ругательствами, но уже просто в пространство, побежал по лестнице домой. Внутреннее состояние этого человека должно было быть не из легких. Его жена с ребенком успели выехать до окружения города, отец же и мать умерли один за другим недавно, будучи совсем слабыми, старыми людьми.
