Долгие годы после революции советские обыватели при встрече со своими знакомыми спешили спросить: «А что насчет войны, ничего не слышно?» В психологии людей как-то осталось, что правительство, приведенное к власти войной, и расстанется с ней в результате первой серьезной войны. Для подобных заключений были, правда, известные основания. Во время «ежовщины», а может быть еще и перед ней, столь «тенденциозный» вопрос стал слышаться меньше и меньше. Может быть, совсем исчез. Отчасти было опасно, отчасти лицо страны начало сильно меняться; самое же главное, пожалуй, – устали ждать войны и каких-либо изменений. Нападение Германии вызвало опять большие надежды, о чем я говорил уже в главе пятой. Поражения Советской армии заставляли явно задуматься и партийных работников: не сильнее ли все-таки капиталистический мир по сравнению с советским? Часть рядовых коммунистов была, несомненно, рада заключить мир ценой уступок некоторых территорий. При всей строгости партийной дисциплины в разговорах с беспартийными у некоторых из них прорывались слова относительно «непревзойденности» на сегодняшний день немецких армий. В одном учреждении в начале октября произошел при мне вообще интересный случай. Пожилая женщина, мать высокопоставленных детей и довольно крупная коммунистка сама, разговаривая в общей зале научных работников, неожиданно воскликнула: «Все скоро будет хорошо, земли у нас поуменьшится, будет теснее, зато заработаем как… Еще лучше – все наверстаем». Присутствующие с удивлением взглянули на говорившую, но последняя смущена не была. Конечно, она все-таки «сболтнула», не особенно подумав. Уже позже, на Кавказе, я узнал от одного влиятельного академического работника, члена партии, что в кругах специалистов и просто более крупных коммунистов циркулировали в то время слухи: 1) переговоры о мире с Германией идут в Швеции, не прерываясь, почти с первого дня войны; 2) советское правительство склонно, кажется, уступить Правобережную Украину; 3) немцы запрашивают много больше (ввод своих гарнизонов в причерноморские города, политические гарантии от коммунизма и т. д.). Все это было до вступления в войну Америки.
Что касается населения, следует сказать, что для его большей части был очевиден не просто проигрыш, но очень скорый проигрыш войны. Даже среди наименее образованных людей находились любители, бравшие географическую карту и определявшие среднее расстояние отступления в день советских армий. Полученные результаты они сопоставляли с таким же показателем отступления польской армии в 1939 году. Память о последнем была очень сильна, о чем позаботилось советское правительство, чересчур много говорившее о незадачливых польских правителях. Остановка немцев под Ленинградом и начало голода не изменили положения. Все думали: главное – это Москва; она будет взята в первую очередь, что определит многое; именно туда направлены основные немецкие силы. Быть может, здесь выступила психология советского обывателя, но некоторые полагали, что решающие дни – это 7–8 ноября – годовщина Октябрьской революции. Даже 2–3 преподавателя высшей школы, члены партии, зная мою привычку следить за всей советской печатью, осторожно спрашивали, «не читал ли я где-нибудь, не говорил ли Гитлер, что к ноябрьским праздникам будет в Москве?». Эти тревожились по-иному. Так уж воспитан советский человек; военный успех, хотя бы и противника, если возможно, должен быть связан с общеполитическим эффектом. И люди ждали, напряженно ждали. В большом количестве статей, напечатанных в эмиграции, любят вспоминать речь Сталина 3 июля и бульканье воды, прерывавшее эту речь. В сознании ленинградцев, зажатых в тиски блокады и внимательно наблюдавших за событиями остальной страны, осталось еще одно впечатление – поведение Сталина в октябрьские дни, начиная с приказа о расстреле на месте, без суда и следствия, всех замеченных в ведении противоправительственных разговоров на улицах Москвы и кончая все-таки тем же октябрьским парадом войск перед лавиной немцев, наступающих на город.
