Меншиков поехал на Театральную плошадь, где производилось учение какому-то полку, потом повернул назад и мелкой рысью возвратился во дворец. Отдав лошадь сопровождавшему его казаку, князь отправился обедать и в то же время велел послать за Корниловым, которого и принял у себя в кабинете.
- Вы, ваше превосходительство, кажется, забыли мои распоряжения, сказал Меншиков. - Помилуйте, что же это такое! Я просил вас поскорее распорядиться о затоплении фарватера, чтобы прекратить всякий доступ в гавань неприятельскому флоту, а вы вместо этого собираете какие-то там военные советы.
- Я исполняю только мой долг моряка, - сухо ответил Корнилов. - К сожалению, и в нашей среде нашлись люди, предпочитающие меру, быть может, и полезную, но которая будет иметь самое дурное нравственное влияние. Выйдет, как будто мы испугались неприятеля... До тех пор, пока я здесь, я не допущу подобной самоубийственной меры.
- Я вижу, что с вами никакого сладу нет, - сказал Меншиков и позвонил. Вошел ординарец. - Вот это письмо ты, братец, вели передать вице-адмиралу Станюковичу, - сказал Меншиков и, обратясь к Корнилову, добавил со своей обычной саркастической улыбкой: - В последний раз вас прошу, ваше превосходительство, отдайте приказание затопить фарватер. Я не хочу скандала. Сделайте это ради меня.
- Я не сделаю этого, ваша светлость, - твердо ответил Корнилов.
- Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы, - сказал князь с той же насмешливой улыбкой, - мы постараемся здесь обойтись без ваших услуг. Позови, братец, сюда немедленно вице-адмирала Станюковича, - сказал князь ординарцу, - я отдам ему приказание.
Корнилов, все время сидевший, вскочил с места.
- Остановитесь! - вскричал он. - Это самоубийство, это подлость! То, к чему вы меня принуждаете, - подлость, но чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем, - невозможно! Я готов повиноваться вам.
Меншиков был ошеломлен этими словами и несколько минут молчал, наконец сказал:
- Успокойтесь, Владимир Алексеевич... Право, я не хотел огорчить вас... Поговоримте вместе спокойно, рассудительно. Горячностью вы ничего не сделаете... Что ж это, вы будете горячиться, я буду с своей стороны, ровно ничего и не выйдет. Уйди, братец! - сказал Меншиков ординарцу, сделав нетерпеливый жест.
Ординарец, юный гвардеец, стоял, чувствуя себя весьма неловко, он собирался уйти, но догадался спросить о письме.
- Не надо, не надо, - сказал Меншиков, махнув рукой.
Корнилов выпил стакан воды и с видом человека, покорившегося необходимости, сел за стол.
- Если так, - сказал он, - думаю, что вы мне вверите, по крайней мере, план обороны рейда. Чтобы затопить фарватер, надо обречь на гибель семь кораблей или пять кораблей и два фрегата, но при этом необходимо совершенно изменить диспозицию всех остальных судов.
- Делайте, делайте как хотите, - сказал Меншиков, довольный тем, что настоял на своем. - В подробности не стану вмешиваться и думаю, что вы с Нахимовым устроите все наилучшим образом. Я хотел дать вам в помощь Станюковича, но он стар и ничего не смыслит.
- В таком случае я составлю диспозицию и пришлю на утверждение вашей светлости, - сказал Корнилов официальным тоном и, раскланявшись с князем, поспешил на свой корабль. Тоска сжала его сердце, когда он, спустившись по каменной лестнице на пристань, увидел полосатую громаду корабля "Три святителя" - одного из тех пяти, которых он мысленно обрек уже на жертву. Ему казалось, что он готовился убить что-то живое и близкое своему сердцу. Взойдя по трапу на корабль "Великий князь Константин", Корнилов не сказал никому, из подчиненных о своем решении, но велел поднять сигнал: кораблям и фрегатам прислать по два буйка. Пока старшие штурмана расставляли по рейду буйки для указания судам их новых мест, Корнилов писал своим крупным размашистым почерком черновой приказ о затоплении кораблей, он несколько раз черкал и наконец написал: "Корабли старые "Три святителя", "Уриил", "Селафаил", "Варна" и "Силистрия"; "Флора" и "Сизополь".
Офицеры корабля, не зная ничего о новом решении Корнилова, готовились к сражению с громадным неприятельским флотом и писали письма на имя государя, прося его в случае гибели исполнить их последние желания.
Писали также к родным и близким, прощаясь с ними.
