К четырем часам рейд представлял необыкновенно оживленную картину. Шесть больших пароходов бороздили его, перевозя на буксирах корабли и фрегаты, которые становились на вновь назначенные места; малые пароходы и гребные суда, начиная от катеров и кончая маленькими двойками и тузами с двумя и одним гребцом, шныряли взад и вперед. Весь день перевозили с Северной стороны на Южную артиллерию, зарядные ящики и другие тяжести. К вечеру все корабли и фрегаты заняли свои места. Тогда только был разослан по всем судам новый приказ Корнилова. Но сам Корнилов еще надеялся, что так или иначе ему удастся спасти корабли от затопления. На всякий случай он предупредил командиров судов, что если решение топить суда будет принято безвозвратно, то на библиотеке будет выставлен вместо сигнала русский национальный флаг.
XXXIV
В пять часов утра мичман Лихачев был, по обыкновению, уже в кают-компании, то есть большой комнате корабля "Три святителя", куда он прошел из своей офицерской каюты. Потом он заглянул и на кухню и спросил кипятку для чая. У матросов, возившихся на кухне, были хмурые, сердитые лица, а старый Прокофьич глядел даже настоящим зверем. Корабль "Три святителя" был один из обреченных на гибель, и матросы чувствовали то же, что чувствует человек, которого с семьею выгоняют из дому с целью разорить дотла его родное гнездо. Лихачеву показалось, что даже на него и на других офицеров матросы смотрят как-то злобно и подозрительно. У него самого было очень скверно на душе. Все его мечты о блестящем поприще на морской службе, казалось, разлетались в прах. На берегу он должен был превратиться в простого пехотинца, чуть ли не в гарнизонного солдата. И почему именно избрали их корабль? Неужели нельзя было назначить к затоплению какой-нибудь другой? Досадно было и обидно.
Должно быть, и другие офицеры разделяли мысли Лихачева. Один из них, обратившись к группе товарищей, сказал:
- Господа, я предлагаю отправить депутацию к Корнилову. Мы должны заявить, что все мы умоляем не приводить к исполнению этой меры.
Многие поддержали его и вызвались быть депутатами, спросили разрешения у капитана, и он, сказав, что сам желает быть в стороне от этого дела и умывает руки, тем не менее не согласился на отправку депутации.
- Ему хорошо, его, вероятно, назначат командиром на другой корабль, а мы-то как же будем? - сказал один из офицеров.
- Никогда не поверю, чтобы Корнилов написал этот приказ по своей доброй воле, - говорил другой.
Матросы ничего не говорили о готовящемся событии, они только ругались сердитое обыкновенного. Иные совсем приуныли.
На батарейной палубе, около кухонной печи, или, по-морскому, камбуза, сновали матросы в холщовых, куртках и просто в рубахах, подавая офицерам кипяток для чая. Две кошки, постоянные обитательницы кухни, выученные матросами ходить на задних лапках, умильно мурлыкали в ожидании подачки, но на этот раз никто не обращал на них внимания. Только Прокофьич погладил одну из них и проворчал себе под нос:
- Да, брат Машка, нас с тобою отсюда, значит, по шеям?
Повозившись и поворчав, Прокофьич отправился в корабельную церковь, то есть маленькую каюту с иконостасом. Он стал на колени и долго молился. В стороне от иконостаса, в углу, была икона, которую матросы считали чудотворною, обращаясь к ее помощи в случае зубной боли, ревматизма и от других напастей. Перед этой иконой клал земные поклоны старый матрос, безыскусно молясь о том, чтобы святитель заступился за родной корабль. В чудодейственную силу этой иконы верили даже два бывших в числе матросов еврея. Надо кстати сказать, что вообще племенной состав экипажа был самый разнообразный: были тут и армяне, и греки, и даже цыгане, но все это было проникнуто одним общим духом.
Солнце поднималось над горизонтом, подул ветерок, и в бухте развело волнение, корабли слегка покачивались; отражения солнечных лучей сверкали золотыми блестками. Лихачев вышел на верхнюю палубу подышать свежим морским воздухом. Он не молился, подобно старому Прокофьичу, но чувствовал какое-то особенное, почти благоговейное настроение, как будто перед ожидаемой смертью горячо любимого человека.
