- Не плачьте, Попов, - сказал Корнилов. - Рана моя не так опасна, Бог милостив, я еще переживу поражение англичан.
Корнилов, видимо, крепился, но разговор утомил его, и он почувствовал страшную боль, как ему казалось, не в ране, а в желудке. Стиснув зубы, Корнилов застонал и подозвал доктора.
- Доктор, что-нибудь дайте для успокоения желудка, жжет, как будто раскаленным железом мне терзают внутренности. Нет, не могу больше... Я не в силах. Доктор, чего-нибудь дайте, чего хотите, только поскорее!
Доктор, не зная, что делать, дал раненому несколько ложек горячего чая.
- Кажется, теперь немного легче стало, - сказал Корнилов.
Он взял наклонившегося над ним Попова обеими руками за голову.
- Скажите всем: приятно умирать, когда совесть спокойна... Надо спасти Севастополь и флот, - прибавил Корнилов в полузабытьи. Он снова очнулся, когда в комнату вбежал контр-адмирал Истомин, за которым Корнилов просил послать.
- Как у вас на кургане? - спросил Корнилов. - А я, как видите... умирать собираюсь...
- Наши дела идут недурно, не думайте, что я говорю, чтобы успокоить вас, - сказал Истомин. - Бьют нас, но и мы бьем и надеемся на победу. А вы, Владимир Алексеевич, еще поправитесь, и тогда опять к нам, не правда ли?!
- Нет, туда, туда, к Михаилу Петровичу, - сказал Корнилов, говоря о покойном Лазареве.
- Благословите меня, Владимир Алексеевич, - сказал Истомин. - Иду опять на бастион.
Корнилов благословил его, Истомин бросился ему на шею, разрыдался и побежал на бастион.
- Владимир Алексеевич, - сказал Попов, - не пожелаете ли послать в Николаев курьера к вашей супруге, чтобы она приехала сюда?
Корнилов пожал руку Попову и сказал:
- Неужели вы меня не знаете? Смерть для меня не страшна. Я не из тех людей, от которых надо скрывать ее. Передайте мое благословение жене и детям. Кланяйтесь князю и скажите генерал-адмиралу, что у меня остаются дети... Доктор, ради Бога, дайте чего-нибудь, жжет в желудке невыносимо.
Доктор еще раньше потихоньку влил в чай опиум.
- Не выпьете ли еще чаю? - сказал он раненому. Корнилов попробовал, узнал вкус опиума и сказал:
- Доктор, напрасно вы это делаете: я не ребенок и не боюсь смерти. Говорите прямо, что делать, чтобы провести несколько спокойных минут.
Доктор дал капли, Корнилов, приняв их, несколько успокоился и стал дремать. Вдруг за дверью послышался шум. Лейтенант Львов пришел с известием, что английская батарея сбита и что теперь у англичан стреляют только два орудия.
Попов велел не пускать никого, чтобы не беспокоить умирающего, но Корнилов очнулся и спросил:
- Что там такое?
Узнав, в чем дело, умирающий собрал последние силы, довольно громко сказал: "Ура! Ура!" - и забылся.
Через несколько минут его не стало.
Канонада начала ослабевать и с суши, и с моря. Неприятельский флот, причинив нам ничтожный вред, потерпел значительный урон. Французские батареи давно умолкли, да и английские почти смолкли после удачного выстрела с Малахова кургана. Союзники убедились, что взять Севастополь не так легко, как казалось.
Когда бомбардировка была еще в полном разгаре, на берегу рейда разыгралась одна из тех многочисленных трагедий, которыми был богат этот день.
Знакомый нам офицер ластового экипажа, перебегавший с места на место, чтобы спрятать свою маленькую дочь, окончательно потерял голову.
Он несколько раз прятался в различные подвалы и погреба, но везде ему казалось недостаточно безопасным, и наконец он решил спрятать дочь на берегу в пещере, бывшей между скалами. Схватив девочку за руку, офицер побежал с ребенком по Екатерининской площади, стараясь прикрывать малютку собою от гудевших всюду снарядов. Вдруг бомба чудовищных размеров разорвалась над головою ребенка. Оглушенный звуком взрыва, отец сначала не мог опомниться, потом взглянул - и увидел в своей руке окровавленную, оторванную детскую ручку: девочка исчезла, или, точнее, ее тельце, разнесенное в клочки, было разбросано по площади. Шедший через площадь мичман бросился к отцу; тот дико озирался, подошел к мичману и жалобно-просительным голосом сказал:
- Куда девалась моя девочка? Отдайте мне ее, я ее спрячу в пещеру. Спрячу мою малютку, укрою, защищу своим собственным телом. Скажите же, где моя девочка?
Глаза его сверкали, как у сумасшедшего. Мичман увидел окровавленную ручку, и хотя видел уже много страшных сцен, но этой не выдержал и поспешил уйти. Отец пробрался к пещере, искал там свою девочку, звал ее, называя всевозможными самыми нежными именами, и опять вернулся на площадь. Выйдя на середину площади, он поднял теплую еще ручку к небу и стал искать клочья тела малютки, но ничего не нашел, кроме окровавленного осколка бомбы, нескольких комков мяса и больших кровавых пятен.
