Молодой Глебов проворно соскочил с повозки, утопая в грязи, взошел на крыльцо и поспешил в комнату, откуда тянуло теплом и запахом сильного угара: действительно, на столе шипел пузатый нечищеный самовар красной меди, от которого понесло угаром. На том же простом неполированном столе, не застеленном скатертью, стояло два стакана без блюдец и ложек. Подле стола, на диване, богатырским сном спал покрытый буркой офицер, а на полу, подложив под голову седло и сумку, храпел казак. Смотритель - пожилой человек из обрусевших поляков - стоял подле столика, на котором лежала шнуровая книга.
- Послушайте, - сказал смотрителю один из приехавших с Глебовым офицеров. - Где хотите, а чтобы мне сейчас были лошади. Это черт знает что такое! Еду по казенной надобности, вынужден нанимать подводы у колонистов. Я буду жаловаться!
- Лошадей нет и не будет, - лаконически отрезал смотритель, как видно уже привыкший ко всяким проявлениям неудовольствия - до оскорбления действием включительно; о последнем свидетельствовала его и теперь еще подвязанная щека.
- Как не будет? Да вы с ума сошли! Да ведь это разбой! - горячился офицер. - Как хочешь, а чтобы мне через четверть часа были лошади, а иначе тебе несдобровать! - грозно прибавил он, переходя с "вы" на "ты" и становясь в угрожающую позу.
Смотритель, видя, что дело принимает крутой оборот, прибег к маневру, который ему большею частью удавался, особенно с молодыми офицерами. Он принял униженную позу и сказал:
- К чему же нам ссориться?.. Разве я тут при чем?.. Вот не напьетесь ли чайку, я сейчас пришлю мою дочку, она нальет вам и составит компанию, а тем временем, может быть, и подойдут лошади... Сами посудите, наше положение...
В таких случаях обыкновенно офицер раскрывал рот, чтобы ответить, но в это время смотритель уже исчезал, из боковой двери появлялась его дочка полногрудая, довольно смазливая девица с несколько обрюзгшим лицом и развязными манерами. В этой глуши, в одиноком домике появление смазливой девицы сомнительного поведения всегда производило эффект. Теплый, хотя и угарный воздух комнаты, шипенье самовара, картинки на стенах, изображавшие Синопское сражение и еще какую-то битву русских с черкесами, - все это после осенней стужи и слякоти немножко напоминало домашний очаг, немыслимый без присутствия женщины. Смазливая девица являлась как бы необходимым дополнением обстановки, ее довольно плоский разговор казался милым, ей отпускались любезности, она пила с офицерами чай, поедала с ними булки и закуски, если таковые оказывались, вообще, делала им пребывание здесь приятным и отвращала от отца не одну готовую разразиться грозу.
Сердитый офицер, требовавший лошадей, не удовольствовался, однако, появлением девицы и продолжал шуметь и буянить до тех пор, пока спавший на диване под буркою офицер не проснулся от этого крика и шума.
Проснувшийся офицер приподнялся и в свою очередь прикрикнул на буянившего поручика:
- Что это за безобразие! Я две ночи не спал, а вы здесь шумите так, что спать никому не даете...
Сердитый поручик хотел было затеять ссору, но, увидев, что спавший офицер старше его чином, прикусил язык и, подойдя к окну, стал смотреть, не подъехала ли телега, в которой плелся сзади его денщик с вещами.
"Все равно без вещей я не поеду, - подумал поручик, - и даже если бы были лошади, пришлось бы ждать".
Смазливая девица подсела к юному Глебову, который стал угощать ее где-то купленной им жареной куропаткой. Девица сказала Глебову, что любит таких молоденьких, как он, и удивляется, как родители отпустили его на войну. Глебов обиделся, что его считают слишком юным, и, чтобы доказать противное, стал отпускать девице юнкерские любезности, принятые ею весьма благосклонно. Выпив с Глебовым по рюмке водки (предварительно она, конечно, жеманилась и уверяла, что не пьет), девица совсем повеселела и стала толкать юного офицера под столом ногою. Он шепнул девице что-то на ухо, от чего она слегка покраснела и кивнула головою утвердительно.
Лошадей дождались лишь к следующему утру. Оставалось еще два -перегона до Симферополя. Глебов на этот раз ехал лишь вдвоем с сердитым поручиком, так как третий попутчик остался дожидать своего товарища.
Проехав несколько верст, Глебов и его попутчик услышали в отдалении какие-то глухие звуки, становившиеся все более явственными.
- Что это? - спросил Глебов ямщика.
- Где, барин?
- Да вот, слышно, что-то бухает.
- Эх, барин, нешто не знаешь? Стреляют в Севастополе, тут и слышно.
- А сколько туда верст будет?
- Да верстов сто, почитай, будет... У Глебова невольно забилось сердце при мысли, что он теперь некоторым образом является участником драмы, разыгрывающейся в Севастополе, хотя и отстоит от города за целую сотню верст...
Приехали наконец в Симферополь поздно ночью и остановились у гостиницы "Золотой якорь", которая молодому Глебову показалась хуже иных петербургских трактиров. О красотах местоположения Симферополя он и не думал: не до того было, так устал и продрог он после путешествия по болотистой равнине, сменившейся теперь гористой местностью.
