— Павел Степанович, я этих слов не принимаю за серьезный отказ, сказал Меншиков. — Надеюсь, что вы исполните возложенное на вас поручение.
— Как угодно-с… — повторил Нахимов, но Меншиков заявил решительно, что не хочет слышать никаких возражений.
Таким образом, Нахимов волей-неволей вынужден был принять начальство над гарнизоном Южной стороны.
Настало утро 11 сентября.
Осужденные на смерть корабли и фрегаты стояли на своих местах с отвязанными парусами. Несмотря на раннюю пору, на обоих берегах рейда собрались значительные толпы зрителей. Еще с вечера экипажи кораблей съехали на берег. На Северной и на Графской много было баб, торговок и матросских жен; последние плакали и причитали, как будто на похоронах. На Графской было также несколько дам и девиц в ярких шляпках и бурнусах. Леля под руку с графом Татищевым стояла в передних рядах толпы. В другое время зрелище поглотило бы все ее внимание, но теперь она была занята главным образом тою мыслью, что ее сегодняшняя прогулка с графом является до некоторой степени вызовом, брошенным в лицо многим севастопольским дамам и девицам, имевшим виды на богатого, молодого и красивого графа.
"Пускай смотрят на нас и завидуют", — думала Леля, втайне торжествуя и нимало не думая о том, насколько эта утренняя прогулка вдвоем по главной улице Севастополя может повредить ее репутации.
Но вот на палубах кораблей засуетились матросы, забегали корабельные плотники с топорами и с пилами. Стали подпиливать мачты, рубить отверстия в подводных частях кораблей. Угрюмо глядели на это зрелище стоявшие на берегу и на палубах других кораблей матросы.
Но вот зашатался один из кораблей и довольно быстро погрузился в воду, с шумом вспенивая волны и оставляя на поверхности воды обломки мачт. Затем другой, третий…
Вскоре четыре корабля и один фрегат исчезли в морской пучине. К восьми часам утра погрузился еще один фрегат; но корабль "Три святителя" все еще держался. Вода лилась потоками из отверстий, а он все стоял на месте. Более трех часов с ним бились — все было напрасно.
В толпе слышался глухой ропот.
— Хоть один бы оставить! Жить ему хочется, ребята.
— Икону-то чудотворную забыли! Взять икону, сейчас ко дну пойдет! толковали матросы.
— Боевой смерти просит! — говорили офицеры.
Один из матросов вызвался достать чудотворную икону, о которой действительно второпях позабыли. Каюта, где размещалась церковь, была уже полна воды, но матрос все же достал икону. К этому времени корабль начал погружаться, но весьма медленно, так что с берега едва можно было заметить. Наконец было приказано потопить корабль ядрами. Командиру парохода "Громоносец" выпала на долю эта задача.
— Несчастный корабль! — говорили в публике, сочувствуя этой полосатой громаде, как живому существу. Многие плакали.
С парохода раздался выстрел, другой, третий. Ядра, пущенные на расстоянии меньше чем картечного выстрела, производили в подводной части корабля страшные опустошения. Наконец около часа пополудни корабль "Три святителя" зашатался, волны расступились, запенились и покрыли его. На воде плавали только черные щепы.
Моряки — офицеры и матросы — молча глядели на последнюю агонию стойкого корабля.
Корнилов, собрав на своем корабле флагманов и капитанов, обратился к ним с речью, в которой сравнивал гибель части флота с пожаром Москвы. Многие были тронуты и почувствовали прилив энергии. Корнилов не был заправским оратором, но умел говорить горячо и убежденно даже тогда, когда сам был близок к полному упадку духа. Ободряя других, он чувствовал, что и сам становится бодрее.
Толпа любопытных стала понемногу расходиться. Но до поздней ночи можно было видеть на Графской пристани старого матроса Прокофьича с корабля "Три святителя". Старик сидел неподвижно и все глядел на то место бухты, где под волнами скрылся его родной корабль. Слеза за слезой катилась по его морщинистому загорелому лицу. Его звали товарищи, подошел к нему даже какой-то офицер и окликнул его по имени, но старик не двигался с места и сидел, опустив голову. Когда же совсем стемнело, прохожие, сновавшие у пристани, ясно слышали чьи-то сдержанные рыдания. Старик рыдал как дитя.
I
Вечером Корнилов был у Меншикова, не во дворце, а в домике князя, близ батареи номер четвертый. Меншиков только что отдал приказания генералу Кирьякову и его квартирмейстеру Залескому[83], а потому был в самом мрачном расположении духа и все повторял адъютантам: "Я уверен, что Кирьяков опять все перепутает, а между тем от движения его дивизии зависит исход дела". Вообще же князь никому не объяснил, кроме своих приближенных, главной сущности своих намерений. Кирьякову он просто отдал приказание идти с вечера к Бельбеку с двенадцатью батальонами пехоты, двумя батареями, двумя полками гусар и казаками. Кирьяков слегка пожал плечами и спросил:
— Что же прикажете сделать, ваша светлость, если мой отряд подвергнется нападению?
— В случае натиска, — сказал Меншиков, — держитесь до тех пор, пока я не извещу вас, что уже прошел Мекензиеву гору.
