— К сожалению, это истина, — сказал Корнилов. — Князь помешан на диверсиях и фланговых движениях. Под Алмою также без толку двигали войска с запада на восток и обратно, пока наконец неприятель не перешел речку!.. Делать нечего. Мы, моряки, остаемся защищать Севастополь: может быть, устоим против двадесяти языцев… Я вас хорошо знаю и уверен в вас, а потому от вас не стану скрывать трудности нашего положения… Вы знаете, с Северной стороны ретирады[85] нет, все, кто туда попал, ляжем навеки!
Жандр молчал. Корнилов также помолчал немного, быстро зашагал по комнате, потом снова сел и сказал задумчиво, как бы про себя:
— Смерть не страшит меня, а беспокоит одно только: если ранят… не в состоянии будешь защищаться… возьмут в плен!
Он снова зашагал по комнате.
— Владимир Алексеевич, — сказал Жандр после некоторого молчания. Осмелюсь ли я обратиться к вам с великой просьбой…
— Говорите, пожалуйста.
— Позвольте и нам, то есть вашим флаг-офицерам, перебраться с корабля к вам на Северную.
— Меня радуют ваши слова, — сказал Корнилов, — но я бы не хотел, чтобы со мною и вас всех перебили. Лучше вы разделитесь так: один — на телеграфе, один — на корабле, один — при переправе и один — при мне…
— Владимир Алексеевич, это невозможно! Добровольно никто из флаг-офицеров не останется на Южной стороне, когда вы будете на Северной.
— Ну так я отдам приказ, где кому быть, — сказал Корнилов.
На следующий день Стеценко явился к Корнилову от Меншикова с извещением, что князь выступает с армией. Стеценко застал Корнилова близ батареи № 4, в домике Меншикова, где теперь поселился Корнилов.
Корнилов не любил Стеценко, как и всех, кто слишком угождал Меншикову, хотя и ценил способности лейтенанта. Он принял посланного довольно сухо и спросил: едет ли он вместе с армией?
— Разумеется, — ответил Стеценко. — Светлейший велит мне быть неотлучно при нем.
— Передайте князю, что весь Севастополь будет с нетерпением ждать скорейшего возвращения его светлости, — сказал Корнилов. — Время теперь критическое, и без армии здесь сделать ничего нельзя. Да поможет Бог князю побить или хоть потревожить Сент-Арно, но, ради всего святого, пускай князь постарается как можно скорее вернуться в Севастополь. Передайте все это светлейшему!
— Слушаю, — по-армейски отчеканил Стеценко и поспешил к князю.
III
Часу в четвертом пополудни двинулись наши войска с Куликова поля, начав знаменитое фланговое движение, о котором впоследствии так много говорили и у нас, и за границей.
Войска наши шли не по дороге, а несколько левее ее, по каменистому грунту. Всюду виднелся колючий терновый и кизиловый кустарник, потом показался и молодой дубняк.
Войскам было приказано соблюдать тишину, а потому все разговоры, даже между офицерами, шли вполголоса.
Солдаты ограничивались большею частью короткими замечаниями вроде:
— Ну, жарко!
— Эх, леший, тут все ноги об камни обобьешь!
— Скоро ли вода-то, ребята, пить страсть хочется?
— А кто его знает?.. Разве знаешь, куда ведут?
— Куда прикажут, брат, туда и пойдем. Ну, натер ногу, шут ее дери… совсем разопрела.
— Смирно, кто там разговаривает? — раздается сдержанный голос ротного командира, и разговоры совсем прекращаются.
Показались какие-то белые домики, и наконец войска пошли по дороге к Бахчисараю. Князь Меншиков послал приказание Кирьякову сойти с Сапун-горы и соединиться с остальной армией. Сам же Меншиков со своей свитой устроил привал на хуторе Бракера, покинутом обитателями. Напившись чаю, князь еще несколько времени ехал верхом, но, обогнув Сапун-гору, пересел в экипаж и шагом поехал в хвосте колонны. Адъютанты князя, разосланные всюду, вновь подтвердили строжайшее приказание, чтобы движение было вполне секретное. Вероятно, потому было запрещено даже курить трубки.
Наступили короткие южные сумерки.
Вот по направлению к Мекензиеву хутору движется Тарутинский полк. Подошли к речке, которую пришлось перейти вброд. Вода наполнила голенища сапог, да и вообще купание в подобных обстоятельствах не представляло ничего привлекательного. Солдаты выбирали места, где можно было найти брод помельче, но начальство торопило, а какой-то плотный, скуластый полковник, несмотря на приказание говорить тихо, не выдержал и стал громко ругаться.
— Ему, братцы, небось хорошо, — прошептал один солдат, — сам на лошади, а ты иди как хочешь…
— Сказывают, брат, что как ни иди, а броду тут не миновать, флегматически отвечает другой солдат.
— Говорят, раз пять еще придется перейти… — уныло замечает третий.
Но все идут в воду не разуваясь, сапог липнет к ноге, по выходе на берег кажется, что к каждой ноге прибавилось полпуда весу. Пройдя далее, снова встретили гусар, которые стояли держа лошадей в поводу. Затем прискакал какой-то адъютант, поговорил с одним из полковых командиров, и полк остановился. Потом было приказано разместиться в кустах, для чего пришлось карабкаться по довольно крутым холмам, поросшим густым кустарником.
К сумеркам мимо этой позиции поехали гусары поить лошадей, но вдруг, не напоив их, стремглав бросились назад, завидев, как им показалось, в отдалении неприятеля.
