Нахимов и Тотлебен почти ежедневно посещали все бастионы. Нахимов, можно сказать, сам поступил на бастионы. Верхом на лошади, как всегда, в сюртуке и эполетах, с казацкой нагайкой в руке, с сбившейся на затылок фуражкой, из-под которой выглядывали пряди светлых, с проседью волос, Павел Степанович подъезжал к бастиону, слезал с коня и оправлял брюки, которые носил без штрипок, почему они всегда во время езды приподнимались до колен. Передав лошадей денщику или казаку, а не то первому попавшемуся матросу, Павел Степанович отправлялся на бастион и самолично осматривал всякую мелочь, разговаривая преимущественно с матросами, которых часто хвалил и поощрял. Казалось, более ничего не делал этот чудак, а между тем одно появление его ободряло матросов и солдат. Суровые лица радостно улыбались, и услышать похвалу самого Павла Степановича было величайшею наградой. Более же всего он действовал своим примером: Нахимов, казалось, не имел понятия о чувстве страха и даже простого самосохранения. Он не рвался на опасность, как делали многие молодые офицеры, но как бы не замечал ее. Под градом штуцерных пуль и ядер он прогуливался с таким видом, как будто вокруг него падают дождевые капли или снежинки. Подойдет Нахимов к группе матросов, сейчас послышится говор: "Павел Степанович, Павел Степанович".
— Что, брат, — скажет Нахимов какому-нибудь матросу, хлопнув его по плечу, — Синоп забыл?
— Как можно забыть, Павел Степанович! Чай, и теперь еще у турка почесывается!
— Молодец, брат. Ну что твое орудие?
— Ничего, слава Богу, Павел Степанович. Подойдет Нахимов к флотскому офицеру.
— Теперь у вас на бастионе порядок-с, блиндажи для всех сделали, и всем хорошо-с. Я — вижу, что для черноморца ничего невозможного нет-с!
Потом пригласит к себе кого-нибудь обедать, предупредив, что у него постное: офицеры и солдаты по особому разрешению Синода не соблюдали даже Великого поста, но Нахимов и в этом отличался от прочих.
Самые интересные и порою ужасные сцены происходили на бастионах по ночам. Как только смеркалось, обыкновенно и с нашей, и с неприятельской стороны начиналась потеха.
Смеркается. Глухо отдаются выстрелы во влажном воздухе. Как звезды, пролетают бомбы и, остановившись на мгновение, выбирают место падения. Затем, шатаясь из стороны в сторону, они падают все быстрее и быстрее, и наконец глаз не может более уследить за их полетом.
— Маркела! (мортира!) — слышится на нашем бастионе голос сигнальщиков.
Стоявшие на площадке припадают к земле.
— Не наша! — кричит сигнальщик. — Армейская!
По полету он знает, куда упадет бомба, и видит, что беречься нечего.
— Берегись, наша! — кричит он, предостерегая относительно следующей бомбы, и вскоре неприятельская гостья, со злобным шипением разбрасывая искры, вертится посреди лежащих на земле матросов и солдат.
— Не ховайсь, померла! — кричит пластун, заметивший, что трубка погасла и бомбу не разорвало.
Начальник батареи, услышав, что началась возня, выглядывает из своей конуры.
Конура эта помещается в небольшом погребе, или землянке. Потолок такого блиндажа устроен из толстых дубовых брусьев. С трех сторон и сверху землянка ограждена от выстрелов, с тыльной стороны набросаны куски плитняка, а к ним кое-как прилажена дверца. Маленькие кривые окна заклеены бумагой.
В конуре находится постель и небольшой столик — все убранство комнаты. У дверей шипит самовар. Землянки для солдат более поместительны, но зато и помещают там столько человек, что им тесно, как сельдям в бочке.
Выглянув из своей землянки, командир говорит:
— Что это там так расшумелись? Послать прислугу по орудиям!
— Есть! — отзывается комендор, и несколько матросов подбегают к орудию.
— Чем заряжено? — спрашивает батарейный командир.
— Бомбой.
— Ну, валяй!
Трехсотпудовое чугунное чудовище отпрыгивает назад, обдавая прислугу горячими клубами дыма. Грянул выстрел, и бомба несется туда, к каменистому валу, при лунном свете. Звук выстрела отдается в ушах и потрясает весь организм. Чувство довольства, соединенное с некоторою злобою и желанием насолить врагу, охватывает всех присутствующих.
Неприятель посылает в ответ не один, а десять выстрелов; сигнальщик едва успевает кричать:
— Бомба! Не наша! Пушка! Берегись, граната! Маркела! "Жеребец"!
— Не части, Митроха! — кричат ему матросы. Звук, напоминающий русское "ура", слышится со стороны неприятеля.
— Черт возьми, уж не думают ли они идти на штурм! Эх, раскутились, говорит офицер. — А ну-ка, ребята, угостите их картечью!
— Слышь, Михеич, валяй темную! — передают матросы приказание начальства.
— Пали через каждые десять минут! Когда надо будет прекратить, я скажу, — говорит командир батареи и уходит в свой блиндаж пить чай.
— Берегись, граната! — снова раздается крик сигнальщика.
Через минуту уже кричат: "Носилки!" — и двое матросов несут товарища, у которого нога перебита у живота и держится одной кожей.
— Простите, братцы! — говорит раненый.
Его уносят. Пальба продолжается, но постепенно становится все слабее.
