У нашей же Г’нды Ке для проявления своего зловредного характера в Бакуме почти не было возможностей. Здесь все относились к ней как к рабыне и существу совершенно никчёмному, однако она терпела эти унижения не апатично, как остальные женщины, но с угрюмым и затаённым гневом. Сородичи презирали Г’нду Ке, поскольку у неё не было мужчины, который бы регулярно её бил. (Я и мои спутники отказались пойти ей навстречу в этом отношении). Не сомневаюсь, коварной Г’нде Ке наверняка очень хотелось бы вызвать восхищение соплеменников, рассказав им о своих дальних странствиях и похваставшись тем, сколько каверз она подстроила мужчинам. Но если уж даже женщины относились к ней с презрением, не проявляли ни малейшего уважения, то мужчины и вовсе одним лишь взглядом приказывали ей заткнуться всякий раз, когда она пыталась с кем-то заговорить. Может быть, Г’нда Ке провела слишком много времени вдали от родных краёв и позабыла, что в обществе дикарей её сочтут ничтожеством и будут относиться к ней хуже, чем к червяку. Черви, по крайней мере, могут кому-то досаждать. Ей не было позволено даже этого.
Никто её не бил, но она была обязана выполнять приказы всех жителей деревни, включая женщин, потому что всю выполнявшуюся работу они распределяли между собой сами — мужчинам и в голову не приходило задуматься о столь презренных делах. Возможно, женщины завидовали Г’нде Ке, поскольку та повидала мир далеко за пределами нудного Бакума или потому, что она когда-то командовала мужчинами, а может быть, они презирали её просто потому, что она была не из их деревни. В чём бы ни заключалась причина, жительницы Бакума вели себя с такой злобой, на какую способны только скудоумные женщины, наделённые мелкой властью. Они беспрестанно помыкали Г’ндой Ке и получали особое удовольствие, сваливая на неё самую грязную и трудную работу — лично мне это зрелище грело душу.
Правда, физического ущерба ей это не причиняло, и слегка приболела Г’нда Ке только один раз, когда при сборе валежника её укусил в лодыжку паук. Откровенно говоря, я очень сомневаюсь, что такое крохотное ядовитое существо способно отравить другое, куда более крупное и несравненно более ядовитое. Так или иначе, поскольку ни одной женщине не позволялось отлынивать от работы (исключение делалось лишь для рожениц или тех, кто явно был при смерти), Г’нда Ке, — стеная и хныкая от горькой обиды, — была вынуждена растянуться на земле, дабы деревенский тикитль занялся её лечением. Как и говорил Уалицтли, этот старый плут даже не подумал дать больной какое-нибудь снадобье. Вместо этого он надел маску, предназначенную для отпугивания злых духов, и проревел невразумительное заклинание, затем изобразил на земле цветным песком столь же невразумительные узоры, потряс деревянной погремушкой, полной сухих бобов, после чего с полной уверенностью объявил Г’нду Ке здоровой и работоспособной. И её, разумеется, незамедлительно приставили к делу.
Лишь одно-единственное мелкое развлечение выпало на долю Г’нды Ке в Бакуме. Ей разрешалось, когда она не была занята какой-то работой, выступать в качестве переводчицы между мной и пятью старыми йо’онут. В эти моменты Г’нде Ке по крайней мере разрешалось говорить, и она наверняка пыталась выставить себя героиней, а меня разбойником, или злонамеренным подстрекателем, или ещё кем-нибудь в этом роде, кого старейшинам следовало бы вместе со всеми его спутниками изгнать, а то и просто прикончить. Правда, насколько мне известно, в языке йаки вообще нет слова «героиня», а понятие героизма в их сознании никак не может быть связано с женщиной. Так что, как бы ни тужилась Г’нда Ке, измышляя все свои злобные наветы, старейшины обращали на слова, исходившие не от меня, а от неё самой, не больше внимания, чем на свист ветра. Более того, если даже она и настаивала на нашем уничтожении, то вожди деревни просто не могли последовать совету ничтожной, никчёмной женщины. Мужское достоинство обязывало их поступить наоборот, и не исключено, что именно благодаря вероломству Г’нды Ке йо’онут не только позволили мне остаться и огласить свой призыв, но и внимательно его выслушали.
Сейчас самое время объяснить, как правили (если слово «править» здесь вообще уместно) эти йо’онут, ибо нигде в пределах Сего Мира не существовало подобной системы власти. Каждый из старейшин отвечал в деревне за какой-либо один йа’ура — то есть род деятельности — из пяти: религию, военное дело, хозяйство, обычаи и танцы. Сферы деятельности некоторых старейшин взаимно перекрывались, тогда как в исполнении обязанностей других, откровенно говоря, практически не было надобности. Например, старейшине, отвечавшему за хозяйство, положено было разве что наказывать уклонявшихся от работы женщин, но в обществе йаки таких женщин просто не существовало. А от старейшины, отвечавшего за военное дело, только и требовалось, что давать своё благословение, когда йоим’сонтаом его деревни затевали набег на кого-либо из соседей или когда армии всех трёх ветвей йаки объединялись, чтобы напасть на народ Пустыни.
