— Ещё чего не хватало! Мне приходилось знавать женщин, которые заслуживали уважительного «цин». Ты же — до самого последнего времени — стремилась причинять людям одно только зло. И несмотря на всё своё грандиозное самомнение, несмотря на всю свою ложь, всё двуличие и все злые дела, ты не смогла обмануть свой тонали. Он показал, кто ты есть на самом деле: существо, столь же переполненное ядом, как паук. И столь же мелкое и незначительное.
Тут вернулся Уалицтли. Он опустился на колени и присыпал открытую рану на ноге Г’нды Ке обычным пикфетль.
— Это вызовет онемение и успокоит боль снаружи, моя госпожа. А это, — он поднёс к её распухшим губам тыквенный черпак, — надо выпить. Снадобье ослабит боли внутри.
Когда целитель поднялся и подошёл ко мне, я проворчал:
— Не припоминаю, чтобы давал тебе разрешения облегчить её муки. Сама-то Г’нда Ке всю жизнь только и делала, что издевалась над другими людьми.
— Я не спрашивал твоего разрешения, Тенамаксцин, и я не собираюсь просить у тебя прощения. Я тикитль. И верность призванию для меня даже выше верности правителю. Ни один тикитль не может победить смерть, но он может сделать её менее долгой и мучительной. Эта женщина заснёт и во сне умрёт.
Мне осталось лишь промолчать. Набухшие веки Г’нды Ке опустились, а то, что произошло потом, как я знаю, удивило Уалицтли не меньше, чем меня или знахаря йаки.
Из отверстия в ноге Г’нды Ке начала тонкой струйкой вытекать жидкость — не кровь, подчёркиваю, не кровь, а именно жидкость — такая же прозрачная и не густая, как вода. Потом появились другие жидкости — более вязкие и такие же бесцветные, но зловонные как её рана. Струйка перешла в поток, ещё более вонючий, и те же смердящие вещества начали вытекать из её рта, ушей и отверстий между ног.
Затем всё тело Г’нды Ке стало медленно, но верно сдуваться, и когда туго натянутая кожа обвисла, ягуаровые пятна на ней съёжились, превратившись в россыпь обычных крапинок. Но потом, когда по всей коже пошли борозды, колеи, складки и морщины, стали исчезать и они. Поток жидкостей усилился: часть их впиталась в земляной пол, часть осталась в виде лужицы густой слизи, от которой мы трое с опаской отступили подальше.
Лицо Г’нды Ке стало терять форму, плоть исчезла, и сморщившаяся кожа облепила череп. Волосы выпали. Истечение гноя и слизи стало ослабевать, поток уменьшился до тоненькой струйки, и наконец тот бурдюк из кожи, что ещё недавно был женщиной, опустел. Когда же и этот мешок начал рваться, расползаться на опадающие клочья и растворяться на полу в жижу, тикитль в маске издал вопль неприкрытого ужаса и мигом выскочил из хижины.
Мы с Уалицтли не отрывая глаз взирали на происходящее диво, пока от Г’нды Ке не осталось ничего, кроме покрытого слизью серо-белого скелета, нескольких прядей волос да разбросанных ногтей с пальцев рук и ног. Потом мы уставились друг на друга.
— Она хотела, чтобы о ней помнили, — сказал я, стараясь, чтобы голос мой не дрожал. — И уж тот майо в маске точно запомнит Г’нду Ке. Что за снадобье, во имя всех богов, ты дал ей выпить?
Голосом дрожащим, как и мой, Уалицтли пробормотал:
— Это не моих рук дело. И не результат действия паучьего яда. Тут имеет место нечто невероятное, даже более невероятное, чем происшествие с той девушкой Пакапетль. Рискну предположить, что ни один тикитль никогда не видел ничего подобного.
Осторожно переступив через вонючую и скользкую лужицу, он нагнулся и коснулся ребра скелета, которое тут же отделилось от остова. Лекарь опасливо поднял его, осмотрел и подошёл, чтобы показать мне.
— Но нечто подобное, — сказал он, — мне доводилось видеть раньше. Смотри.
Не прилагая усилий, целитель разломил ребро между пальцами.
— Ты, может быть, помнишь, что, когда твой дядя Миксцин привёл в Ацтлан из Теночтитлана воинов и мастеровых, те начали осушать окружавшие наш город вонючие болота. В ходе работ из земли и трясины извлекли разрозненные части великого множества скелетов — и людей, и животных. Призвали самого мудрого тикитля Ацтлана. Он осмотрел кости и объявил, что они старые, просто древние, возраст их насчитывает вязанки вязанок лет. По его предположению, то были останки людей и животных, поглощённых существовавшими на том месте в незапамятные времена зыбучими песками. Мне довелось познакомиться с тем тикитлем, до того как он умер, и у него ещё хранились некоторые из таких костей. Они были хрупкими и крошились, в точности, как это ребро.
Мы оба обернулись снова и посмотрели на уже распавшийся скелет Г’нды Ке.
— Ни я, ни паук не могли убить эту женщину, — промолвил не без трепета Уалицтли. — Она уже была мертва, Тенамаксцин, за вязанки вязанок лет до того, как родились мы с тобой.
