Женщину звали Иксинатси, что на языке поре означает крохотное свиристящее насекомое под названием «сверчок». Это имя ей подходило, ибо она была такой же бойкой, весёлой и добродушной, как симпатичное маленькое существо. На первый взгляд, Иксинатси казалась типичной женщиной пуремпеча, красивой и жизнерадостной. Сразу привлекали внимание её искрящиеся глаза, пышные волосы, изумительный цвет лица, упругая, округлая грудь, изящные ноги и утончённые кисти рук. Однако подобной красотой отличались все её соплеменницы. И лишь я и создавшие её боги знали, что на самом деле Сверчок отличается от всех женщин на свете — и никто не может с ней сравниться. Впрочем, тут я забегаю вперёд.
Как и велела ей старая Куку, Сверчок кормила меня самой разнообразной рыбой, причём каждое рыбное блюдо непременно подавалось с жёлтыми цветками, именовавшимися тирипетси и обладавшими, по её словам, целительными свойствами. Между горячими блюдами она потчевала меня закусками, сырыми устрицами, мидиями и морскими гребешками, причём с таким рвением, с каким жители материка насильно откармливают своих съедобных собак течичи, перед тем как убить их. Когда я об этом подумал, мне стало не по себе. Я призадумался: уж не потому ли здесь нет мужчин, что женщины их попросту поедают. Однако когда я спросил об этом Иксинатси, она весело рассмеялась.
— У нас на островах нет мужчин ни для еды, ни для чего другого, — ответила она на том диалекте поре, который я спешно учил. — Кормят тебя, Тенамакстли, чтобы ты поправился, потому что чем скорее к тебе вернутся силы, тем скорее ты сможешь уплыть отсюда.
Однако мне до отплытия хотелось разузнать побольше об этих легендарных островах, которые, как оказалось, существовали не только в преданиях и легендах. По моим предположениям, здешние женщины вели свой род от пуремпеча, чьи предки покинули Мичоакан в незапамятные времена. В пользу этого свидетельствовали как их язык, видоизменённый поре, так и то, что они не следовали исконному обычаю пуремпеча брить головы наголо. К счастью, когда Сверчок не занималась тем, что пичкала меня едой, она с готовностью отвечала на мои вопросы. Поначалу я расспросил её о домах этих женщин, которые, строго говоря, и домами-то назвать было нельзя.
Помимо прибрежной бахромы кокосовых пальм острова, в их центральной части, покрывали густые леса. Большие деревья с крепкой древесиной здесь имелись в избытке, но деревянные строения отсутствовали полностью. Проводившие весь день на открытом воздухе женщины на ночь забирались в примитивные, вырытые в земле или отгороженные корой и пальмовыми листьями убежища под поваленными древесными стволами. Мне отвели одну из таких маленьких пещер, рядом с жилищем, которое занимали Иксинатси и её четырёхлетняя дочка (названная Тирипетси в честь того жёлтого цветка).
— Почему, — спросил я, — хотя у вас тут полным-полно деревьев, вы не пускаете их на доски и не строите приличные дома? Или, по крайней мере, не используете молодые деревца, которые не надо распиливать?
— Это было бы бесполезно, Тенамакстли, — ответила она. — В сезон дождей на наши острова то и дело обрушиваются страшные шторма. Ветер нередко валит крепкие деревья, а дома, о которых ты говоришь, были бы просто сметены в море. Вот почему мы устраиваем жилища под упавшими деревьями и не строим ничего такого, что нельзя было бы легко восстановить. По той же причине нам не имеет смысла пытаться возделывать землю. Но море в изобилии дарит нам рыбу и моллюсков, у нас превосходные источники чистой воды и сладкие кокосы. Мы собираем один-единственный урожай: кинуча, на которые вымениваем всё необходимое. А нужно нам, — и словно в подтверждение своих слов Сверчок жестом указала на своё почти обнажённое тело, — не так уж много.
Слово «кинуча», разумеется, означало «жемчуг». И именно благодаря жемчугу столь удалённая, изолированная от мира община почти ни в чём не нуждалась. Все местные жительницы, кроме самых крохотных девчушек, трудились дни напролёт не покладая рук, отчего уставали настолько, что к ночи буквально валились с ног и спали как убитые. За исключением коротких перерывов на еду и отправление естественных надобностей, женщины здесь или работали, или спали, они и представить себе не могли никаких других видов деятельности. Понятия досуга или развлечения на островах просто не существовало, однако это печалило островитянок не больше, чем отсутствие мужчин.
Работа их, надо сказать, была не просто трудной, особенно для женщин, но и весьма специфической. С рассветом большинство островитянок отправлялись в море — вплавь или на сделанных из связанных лианами плотах — и в течение дня многократно ныряли на дно. Каждая ныряльщица собирала раковины в прикреплённую к руке ивовую корзину, содержимое её вываливала на свой плот или прямо на берег. Сбор раковин продолжался до самой темноты, а тем временем девочки, слишком юные, и старухи, слишком дряхлые, чтобы нырять, занимались делом ещё более нудным — вскрывали раковины и почти все выбрасывали.
