Он дошел до перегораживающей проход кирпичной стены с низкой аркой проема. Лампочка в пыльном плафоне-желуде, забранном решеткой, светила тускло и как-то вымученно, однако, что-то разглядев в темноте, Морозов вздрогнул. Он шагнул вперед, но стало только хуже: широкая фигура завхоза почти полностью перекрыла свет. Чертыхнувшись, Вадим достал связку ключей и засветил маленький фонарик-брелок.
Сразу после перегородки справа и слева в стенах имелись глубокие ниши. Из правой, упершись в полку ржавого стеллажа слева, вывалилась старая деревянная дверь, наискось перегородив весь проход.
Морозов посветил на дверь: поверх красного рисунка — крест в двойном круге с письменами на мертвом языке — осколком кирпича было грубо и размашисто нацарапано популярное неприличное слово. Но в глаза бросалось другое: под рисунком на белой краске явственно проступал отпечаток человеческой ладони. Какой-то бурый, даже багровый — непонятно, в чем была испачкана оставившая его рука.
И тут завхоз снова дернулся. Он резко перевел фонарь, посветил в правую нишу и вначале не понял, почему там все еще остается темнота. Но мгновение спустя до него дошло: потому что свет фонарика не уперся в кирпичную стену — ее там не было!
Отбросив мешающую дверь ударом ноги, Вадим заглянул в нишу: ступеньки вниз, темнота. А потом он услышал звук шагов, но не снизу, из подземного хода, а из той части подвала, куда уходил коридор. Вадим отпрянул назад, выставив перед собой фонарь и судорожно шаря за пазухой. Кто-то шел на свет: шаг, еще один… Шаги сопровождались каким-то тихим звуком — то ли шепот, то ли…
…макнул скрутку из пожухлых луковых перьев в соль и, морщась, зажевал. Отец Димитрий неспешно поставил рюмку на верстак и закусывать не стал. Юрий Григорич запил рассолом из банки.
— Не верю я во все это, — шумно сопя носом, покачал головой участковый.
— Есть рациональное объяснение? — поинтересовался Юрий Григорич.
— Ты, Пономарь, не подкалывай сейчас, ладно? — с жалобной злостью попросил Федоров.
Они сидели в гараже участкового, на втором, мансардном, этаже, где Федоров обустроил себе мастерскую. Он увел гостей из дома, опасаясь скандала. Впрочем, жена его, Юлька, крупная и шумная баба, и без скандала не дала бы спокойно поговорить. Юрий Григорич помнил эту Юльку еще девчонкой: такой же толстой и горластой, способной при необходимости влепить обнаглевшему пацану добрую оплеуху. Как только угораздило-то? — с сожалением посмотрел на друга детства Юрий Григорич. Вспомнилось: «При отсутствии горничной барин пользовал дворника…»
— Жена-то сюда разгонять нас не придет? — спросил Юрий Григорич, попытавшись разглядеть двор через маленькое окно над верстаком.
— Хрен с ней, поорет — успокоится, — отмахнулся Федоров.
В маленькой комнатке с косыми стенами было довольно душно, пахло пылью и разогретым на солнце рубероидом. Верстак ощетинился разбросанными шестеренками, пружинами и прочими запчастями от часов. Разномастные часовые корпуса — деревянные и пластиковые — висели на стенах. Треугольные, с гирями, даже тикали, покачивая маятником: маленькая дверца над циферблатом свидетельствовала о наличии кукушки. Время было без пятнадцати пять — Юрий Григорич с легким нетерпением ждал появления «птички».
— Вы сами как все это объясняете? — спросил Федоров.
— Я уже частично объяснил, — напомнил отец Димитрий.
— Ладно, с вами все понятно. Пономарь, а ты?
— А что я? — Юрий Григорич немного смутился. — Я видел, что и ты. Надо признать, что у товарища священника складно выходит.
— Ты не выкручивайся, — разозлился Федоров. — Ты сам комсомольцем был, прекрасно понимаешь, о чем я. Сам-то веришь во все это? В колдунов, заговоры и прочую чушь?
— Не очень хочется, — признался Юрий Григорич, почесав усы. — Но а хрен ли делать?
— Ну вот и я не верю.
— А фактам веришь? — спросил отец Димитрий.
— Приходится, — угрюмо кивнул участковый.
Точно, подумал Юрий Григорич, от фактов не отвертишься. Например, вот этот Вовка-Карлсон хошь не хошь, а вчера ночью на его глазах пытался перелезть через отбойник и спрыгнуть с откоса. Было? Было. На этом фоне самоубийство старухи Степцовой выглядит почти нормально… Хотя, надо сказать, тот рисунок на тетрадном листке, что сжег отец Димитрий у нее дома — он до сих пор стоит перед глазами. Надо же было нарисовать такое лицо… рожу, харю… Образину, подвернулось на ум подходящее слово. Да, образину. С глазами. Все это еще предстоит серьезно обдумать, вписать в привычную картину мира. Понадобится время, вероятно, много времени. Пока же Юрий Григорич мог сказать точно: тетка Ульяна на кладбище ему не показалась — он действительно ее видел.
— Вот так вот, Карлсон. Удивительное рядом, — бодро заявил другу Юрий Григорич.
— Имел я это ваше «удивительное» самым извращенным образом! — пробормотал Федоров, вытирая пот со складок бритого затылка.
