— Два варианта: либо подохнем, либо поднимемся, — твердо сказал священник, разгладив замоченные в кружке усы. — Судьба такая: на открытом месте, на самом ветру, стоим. Столько раз уже до костей вымораживало. Но Бог даст…
— Хуже всего, когда сделать ничего не можешь, — с болью произнес Иваныч. — А что я могу? Меня ж, если взаправду-то, разок в морду ткни — я коньки и отброшу. Так, на публику хорохорюсь…
— Нормально, дед, не переживай. Есть кому повоевать. Наши, если надо, и с того света подтянутся.
— Чего? — Иваныч поднял голову.
— Не узнал Ульяну по описанию? Старушку, что нежить с моста увела?
— Ульяна? Которая тетка Юркина? — всклокоченные седые волосы торчали из головы старика, как антенны.
— Именно. — Отец Димитрий подмигнул. — И, между прочим, внучек твой меня на одну хорошую мысль натолкнул. Надо у Ульяны спросить, с кем Пономарь загулял.
— Как?
— Есть способ. Но опасно это, дед. Тут у вас нечисто.
— Чего нечисто-то? — Иваныч оглядел пол.
— Да нет. Не про мусор речь. — Отец Димитрий сделал широкий жест. — Я про чертей, что по округе шастают. Не боишься?
— Я в танке дважды горел, — напомнил Иваныч.
— Слушай, Федор Иваныч, ты в войну чем-то еще занимался?
— А что ты, Борода, меня охуиваешь?
— Так что ты хвалишься тем, что тебя подбили?
— А Одер кто форсировал? — напомнил старик.
— Ну вот. Так и говори.
— «Я Одер форсировал!» — посмаковал Иваныч фразу. — Не пойдет. Трагизму тут нету. Скажут: ну форсировал, и чего теперь? А если в танке горел — тут сразу тебе и уважение, и на кассу без очереди.
— Как знаешь, — махнул отец Димитрий. — Пошли тогда, помогать будешь.
Он быстро поднялся и вышел в комнату. Когда старик появился в дверях, священник уже примеривался к тумбочке с телевизором. Советский «Рубин» был тяжелый, как смертный грех. А сверху еще примостился видеомагнитофон, тоже советский, и тоже немалых габаритов. Отец Димитрий попытался по-двинуть всю конструкцию — комнату наполнили едкий скрежет и скрип.
— Он у тебя ламповый, что ли? — раздраженно спросил отец Димитрий через плечо.
— Не знаю, — ответил Федор Иваныч. — Вообще, конечно, он семьдесят какого-то года. Я за ним в город ездил. Помню, всей деревней обмывали. Но, как говорится, чем богаты. Извиняйте.
— Ну тогда ящик этот снимай отсюдова, — сказал отец Димитрий. — Вообще, конечно, давно замечено, что мертвые дерьмом китайским брезгуют. И в настройке наши аппараты удобнее.
Старик отсоединил видеомагнитофон, отнес на кровать. Священник, пятясь задом, выдвинул тумбочку с телевизором на середину комнаты, до тех пор, пока электрический провод не натянулся во всю длину, грозя выскочить из розетки. Федору Иванычу из-за этого пришлось отодвигать стол.
— Чего, она прям в телевизоре будет? — Сквозь кривую улыбку старика сквозила тревога.
— Если получится, — обнадежил отец Димитрий и поставил перед экраном два стула.
— Итить! — Иваныч дернул себя за ус. — «Зловещие мертвецы» прям…
— Дед, ты не кудахтай, ты лучше шторы задерни и воду тащи.
— Какую воду?
— В кружке воду. Из-под крана.
Иваныч сомкнул шторы на обоих окнах и зажег люстру. Когда он вернулся с водой, отец Димитрий, присев на корточки перед телевизором, крутил ручку настройки каналов. По экрану клубилась черно-белая сыпь. В какой-то момент хаотичное мелькание дернулось и вроде бы как-то структурировалось.
— Ну вот, поймали, — удовлетворенно прогудел отец Димитрий и выключил телевизор.
— Чего поймали?
— Нашу волну поймали. Кружку на тумбочку поставь.
— Свет выключать? — спросил Иваныч.
— Вот свет как раз и не надо. Наоборот. Свечка есть?
— Есть.
— Поди притащи, поставь куда-нибудь. Зажги.
Дед быстро сгонял на кухню, погремел там ящиками, вернулся с подсвечником с двумя закопченными, осклизлыми огарками. Повинуясь жесту отца Димитрия, поставил на стол, поджег.
— Я-то, как свет выключают, с керосинкой сижу, — оправдался он за обшарпанные свечки.
— Керосинку тоже можно, в принципе. Главное, чтобы огонь живой был. Ладно. Слушай внимательно. Их здесь много, мертвых, понял? Мы сейчас в эфир выйдем — как маяк для них включим… Ты, главное, внимательно вслушивайся. Потому что говорят еле слышно, иной раз от шипения и не отличишь.
Они стояли посреди комнаты: маленький и широкий Иваныч со вздыбленными усами и высокий худой отец Димитрий с аккуратной короткой бородой. Старик по традиции — в драных трениках и тельняшке, отец Димитрий — в черной водолазке и черных же брюках. Стол, криво прислоненный к стене, кровать, небрежно застеленная мятым покрывалом, два стула перед телевизором — словно пародия на кинозал. В стеклянных дверцах буфета отражались огни свечек. Люстра висела ровно над телевизором: три сужающихся кольца, одно под другим, утыканные прозрачными пластиковыми подвесками, за долгие годы часть подвесок потерялась, и пустые места смотрелись, как выбитые зубы. Голубые обои, пробиваясь между фотографиями и репродукциями, мозолили глаза нудным цветочным орнаментом. С кухни в открытую дверь заглядывал яркий лучик солнца, наполненный клубящейся пылью.
