Он хохочет, опрокидывает в себя коньячок, потом еще и еще и заметно веселеет.
После получаса трепотни чувствую, что клиент созрел. Осторожненько, точно ступая по минному полю, как бы между прочим интересуюсь, есть ли у него женщина. Супится, взглядывает коротко и недобро, рот складывается в гримасу горечи. Потом начинает говорить, медленно, обмозговывая каждое слово, точно пытаясь понять самого себя, сердешного:
– Эк куда вы полезли… Ну да ладно. Заглядывает одна… иногда. Видите ли, отважен, решителен, остроумен я только в своих романах, в выдуманном мире, похожем то ли на сказку, то ли на сон. В реальной жизни я отшельник, смирный и закомплексованный… А она приносит сплетни с Большой Земли. Курим, болтаем о разном. Литератор – вампир, питающийся свежей кровью жизненных историй… Эротика? Я далеко не Казанова. Духовное родство? И тут мимо. Наверное, мы просто интересны друг другу.
– А если это любовь?
Он мрачно задумывается.
– С моей стороны – пожалуй. Как сказано у Тютчева: «О ты, последняя любовь! Ты и блаженство, и безнадежность…» Что касается вышеуказанной дамы… Вряд ли. Она молода, красива, даже очень… Что еще?.. Эгоистична. Самоуверенна. Если в ее психике и завалялся какой-то комплекс, то комплекс абсолютной полноценности. Есть женщины, для которых секс – как чашечка крепкого и ароматного турецкого кофе. Она не то чтобы аморальна. Скорее, она выше морали. В ней есть что-то от Кармен. Психология проста: если мне хорошо с мужчиной, почему бы с ним не переспать? Со своим благоверным она трахается ради денег, со мной – Бог ведает, почему. Может, по-дружески. А с кем-то, возможно, переспит из благодарности. Или из любопытства… Я потому так откровенно и, в сущности, цинично, повествую о ней, что вам она неизвестна. А мне просто необходимо облегчить душу…
И он снова налегает на коньячок.
Когда прощаемся, внезапно предлагает:
– Не могли бы мы… так, иногда… общаться? У вас должно быть немало занимательных случаев из практики. Разумеется, я не собираюсь вставлять их в роман, мне достаточно зернышка, искорки… Посидим в ресторане. За мой счет. И будем квиты.
Соглашаюсь немедля. При этом пищепитейную оплату моих рассказов отвергаю напрочь: вполне хватит и того, что я – наконец-то! – обретаю уши, в которые смогу вливать воспоминания стреляного сыча.
К тому же поставлять материал для детективов – об этом можно только мечтать.
Домой заваливаюсь около полуночи. Анна встречает меня в алом халате, накинутом поверх ночнушки. И, загадочно улыбнувшись, достает рулончик ватмана.
Любопытствую:
– На дом взяла почертить?
– Не совсем.
Разворачивает трубочку – Неизвестная надменно (будто бы сверху вниз) глядит на меня, выпрямившись в коляске на фоне зимнего Петрополя.
На этой репродукции она еще румянее, еще свежее, чем на иллюстрации в альбоме. Нежнее овал молодого лица. Краснее гордые, в блестящей помаде, губы. Синее атласные ленты. Влажнее черные, с поволокой глаза.
Только теперь замечаю, что у нее поверх (почему-то сизых) перчаток аж два золотых браслета. А украшенная брошью с жемчужинами и страусиными перьями шляпка «франциск» и отороченное собольим мехом пальто, которое называлось тогда «скобелев», вовсе не черные, а слегка в синеву. Шикарная дамочка. По тем временам.
Анна осторожно прикалывает репродукцию булавками к обоям, говоря при этом:
– Возможно, она тебя вдохновит, и ты быстрее раскроешь преступление.
Потом, отойдя и полюбовавшись, замечает:
– Если откровенно, эта щеголиха мне малосимпатична. Современники, кстати, считали ее содержанкой, наверное, не без оснований. Зато в советское время она стала чем-то вроде отечественной Моны Лизы. Возможно, потому что люди всегда мечтают об идеале красоты – но при этом странным образом предпочитают слащавое, пошлое, путая красоту и красивость. Сегодня таких девочек, самоуверенных и нахальных, можно встретить в дорогих бутиках и ресторанах. Кстати, твоя артисточка, судя по всему, из той же породы.
Соглашаюсь. Хотя в башку лезет гаденькая мыслишка, что Анна слегка завидует молодости девчонки из позапрошлого века. К этому, думаю, можно добавить неприязнь порядочной женщины к смазливой вертихвостке. Зачем тогда принесла репродукцию? Зачем на стену повесила? Или все мы, люди-человеки, в тайниках и лабиринтах души капельку мазохисты?
– Я могла бы немножко помочь тебе, – Анна, трется щекой о мою щеку, за день покрывшуюся мужественной щетинкой. – Ты не против?
– Извини, но я хочу разобраться сам, – возражаю с твердостью зрелого мужика и упрямством ребенка.
Вижу, что она расстроена, обнимаю, целую. И Анна смиряется. Конечно, ей страсть как охота покопаться в этом деле, связанном с дорогим ее сердцу искусством. А заодно продемонстрировать восторженной публике – то есть мне – блистательные способности экстрасенса. Но на этот раз я твердо решил обойтись без добровольных помощниц.
– Спи, – говорю. – Я скоро.
Она уходит в спальню, а я, как пасьянс, раскладываю на кухонном столе фотки трех сыновей Ионыча.
