Я с неожиданным для самого себя проворством нырнул за лавочником, который определенно находился с двустволкой в близких отношениях — или, по крайней мере, был ей небезразличен, — и попытался подтянуть этот увесистый брыкливый куль к порогу. Ружье высунулось еще на пару дюймов, заинтригованное моей возней. В глубине лавки забрезжило и стало оформляться весьма габаритное продолжение ружейного ствола, пока на пороге наконец не выросла дородная матрона в откровенном дезабилье и с грозной гусарской растительностью над губой. Гиппопотам в душераздирающих кружавчиках. Мы совместными усилиями втащили раненого Ромео внутрь, причем тучная Джульетта умудрялась держать меня на мушке и чудом не выпадать из рискованного для ее комплекции декольте.
Я осмотрелся: полки до самого потолка, изнывающие под весом разнородной снеди, тюки, бугристые мешки, штабели ящиков и груды загнивающих отбросов на полу. На фоне продуктовых залежей в кресле-качалке сидела сморщенная старушонка, туго спеленатая в плед, похожая на окуклившуюся личинку, и яростно раскачивалась, издавая нечленораздельные, потусторонние звуки — какой-то утробный клекот пополам с мычанием. При виде меня она стала раскачиваться еще усердней, с пугающе свирепым скрипом налегая на качалку, точно наращивала скорость, спасаясь от воображаемой погони.
Оклемавшийся лавочник стоически сносил попреки и причитания своей дородной дамы sans merci, хлопочущей над ним с бинтами и перекисью, и искоса поглядывал на меня: взгляд этот не сулил ничего хорошего. Снаружи продолжались бодрые пиротехнические упражнения. Старуха завывала, сойдясь с сиренами в самозабвенном контрапункте, но лавочник и его бедовая благоверная не обращали на этот затянувшийся концерт внимания. Чуть погодя старушечье верещание сменилось диким вокализом, от которого мороз подирал по коже. Когда сирены взвыли с новой силой, бабуля с небывалой виртуозностью сменила регистр. Понаблюдав за старушенцией, я пришел к выводу, что ее жутковатая глоссолалия — вовсе не истерика и не сенильный бред: она таким замысловатым способом коммуницирует с внешним враждебным миром, эхом повторяя звуки, которые улавливает ее старческий слух. Надо признать, улавливал он на диво много; голос был хорош, хоть и страшен, с богатой тембровой палитрой.
Пока я помогал гиппопотамихе перенести супруга на кушетку, к оконному стеклу прильнуло чье-то чумазое перекошенное лицо и тотчас исчезло. Толстуха ничего не заметила, но что-то мне подсказывало, что она вряд ли обрадуется еще одному подозрительному оболтусу и вряд ли приютит его под своей не очень гостеприимной крышей — ее гуманность так далеко не простирается. В то же время я сознавал, что, если не открою, этот призрак будет преследовать меня ночами, являться в мглистых занозистых кошмарах, мстительно вопрошая, отчего же я не спас его. Я ринулся к двери; матрона заподозрила недоброе и бросилась мне наперерез, но я оказался быстрее, ловко одолел засовы и рывком распахнул дверь.
К моему вящему удивлению, на тротуаре обнаружился не умирающий бунтарь с горящим взором, а вполне благополучный с виду, пышущий здоровьем обладатель внушительного экстерьера — рельефной мускулатуры и мощных кулачищ. Он не походил ни на студента, ни на рабочего автомобильного завода, да и вообще на человека бунтующего или человека несправедливо притесняемого. Наоборот: я застал его деловито вычерпывающим что-то блескучее из разбитой витрины соседнего магазина. Ухватки выдавали профессионала, умело пользующегося сумятицей. У кого бунт, а у кого трудовые будни. Увидев меня, громила скроил жуткую гримасу и угрожающе поднялся с колен. В этот момент где-то поблизости трижды прокукарекала сирена. Ворюга смачно выругался и, запихнув последнюю порцию побрякушек в карман, припустил вниз по улице. Из груды фруктов под прилавком, словно созревший и отделившийся от родимой ветви плод, выкатилась дыня и бодрым колобком, подпрыгивая на булыжниках, покатилась вслед за мародером. Если верить Неруде, сердце поэта напоминает бесконечный артишок. Интересно, что за овощ сердце вора? Что-нибудь мясисто-несъедобное с усиками.
Блюстители закона не показывались. Их гугнивый архистратиг с мегафоном тоже куда-то запропастился. Пожарные с водометами исчезли без следа, словно их смыло волной ужаса. Судя по отдаленным разрозненным залпам битвы, произошла непредвиденная передислокация войск. Я невольно вздрогнул, когда чья-то увесистая, сдобная ладонь легла мне на плечо. Лавочница властно отодвинула меня с порога и твердой поступью завзятого охотника, с ружьем наизготовку, протопала на середину улицы. Там ее — вооруженную женщину в исподнем — и сцапала полиция.