Судебные рисовальщики использовали скетч в качестве оселка для испытания новых приемов и художественных методов. Зал заседаний поневоле превратился в плацдарм для профессиональных штудий, которым предавались творческие личности — от юристов до карикатуристов. Мор холил и лелеял свое граненое хладнокровие. Бланк экспериментировал с освещением, то сталкивая свет и тень в контражуре, то, наоборот, затемняя фон и выбеливая объекты на переднем плане. Сурт последовательно практиковал саморазрушение — в живописи и в жизни. Серию его последних скетчей объединяла общая сверхзадача: в каждом рисунке художник накладывал вето на использование какого-либо приема или техники — из тех, что удавались ему особенно хорошо. Зрелище было не из приятных: как если бы человек разными способами перекрывал себе кислород, тренируя легкие и не очень заботясь о том, чтобы случайно не задохнуться. Он собственноручно лишал себя всего, что было ему дорого, точно Иов, выполняющий за Бога всю грязную работу. Бланк пылал необъяснимой и непреоборимой страстью к тоновой отмывке, щедро ее использовал и безуспешно порывался меня ей обучить. Я знал эту технику, но прибегал к ней только в комбинированных рисунках, когда необходимо было изобразить легкую небритость, тени под глазами или складки на одежде.
Юристы, в сущности, занимались тем же, что и художники, — тренировали волю, оттачивали профессиональные навыки, форсировали и смягчали, затемняли и высвечивали. Присутствующие выводили из происходящего собственную выстраданную мораль, поочередно отождествляясь то с обвиняемым, то с обвинителями. Все мы в каком-то смысле под арестом. Жизнь — герметичная камера, на стенах которой, как в рассказе Конан Дойля, каждый пишет на уровне собственных глаз.
Пока секретарь бесцветным голосом зачитывал обвинительный акт, я сосредоточился на судье: углем наметил голову, неряшливо приставленную к грузному тулову, с гармошкой кожи вместо шеи, маленькие уши и крупные черты лица; китайской тушью подчеркнул нервные ноздри и упрямый очерк рта, подправил брови и носогубные складки, чередуя твердые сплошные линии с отрывистыми, и — завершающим аккордом — с помощью туши и зубной щетки сделал крапчатый фон. Свежий рисунок не вызывал отторжения, но я знал, что к вечеру или пару часов спустя мне тошно будет на него смотреть. Если бы не обязанность вовремя сдавать рисунки, от моей судебной деятельности осталось бы от силы несколько набросков. Скетчи я отправлял в редакцию по пневмопочте, тотчас утрачивал к ним интерес и с облегчением вычеркивал из памяти. Видеть их опубликованными было неприятно: они либо казались мне отвратительными, либо оставляли равнодушным, поскольку принадлежали прошлому и не имели ко мне сегодняшнему ни малейшего отношения. Прошлое держит вас окоченелыми, скрюченными пальцами мертвеца; можно долго его оплакивать, носить по нему траур и выполнять посмертные обязательства, но, чтобы не сгнить вместе с покойником, необходимо высвободиться из его объятий.
В соседнем зале слушалось дело студентов Софии, которые после очередного абсурдного запрета пришли к ратуше с ослом, навьюченном корзинами, в которых вместо булок были бобины с кинопленкой. Осел был грустный, в ромашковом венке. Чиновники слишком лестно для себя истолковали увиденное, приняли осла на свой счет и жутко оскорбились. Софийцев промариновали в камере несколько недель и назначили исправительные работы. Осла отпустили.
Одним промозглым вечером я забрел в квартал трущоб седьмого округа и решил вернуться домой надземной. Вылизанная дождем платформа гулко отзывалась на каждый шаг. По стенам бродили влажные трепещущие блики и серые рефлексы. Плоские тарелки ламп отбрасывали на пол лужицы света. Я остановился в одной из них.
Поезд не спешил. Услышав вдалеке зарождающийся гул, похожий на пчелиное жужжание, я подошел к краю платформы. В какой-то миг я боковым зрением уловил неясное шевеление слева, но, подняв глаза от рельсов, ничего, кроме нагромождения теней, не увидел. И снова сосредоточился на рельсах.
Гул нарастал. Понизу уже катился склизкий сквознячок. Я сделал еще шаг, оказавшись на самом краю платформы, так что носки ботинок повисли над вибрирующей пустотой. Уже не гул, но металлические хищные присвисты и хрипы неслись по направлению к станции. Все вокруг было объято каким-то странным нетерпением, расплывалось, дрожало в треморе. Я наклонился вперед, вытянув шею. По рельсам побежали нервные импульсы. Камень под ногами отзывчиво задрожал. Из-за поворота вылетела оскаленная морда поезда, окатив меня светом с головы до ног. Земное притяжение стало наваждением, заслонило собой весь мир. Еще шаг — и дело сделано. Я напружинился, готовый оттолкнуться, но в этот миг что-то лязгнуло у меня за спиной, и морок спал.