— Не нужно так на меня смотреть, — Алина прижала ладонь к его глазам, отгораживаясь от пристального взгляда. — Не смотри.
Вирский медленно нащупал и отнял ее кисть, продолжая удерживать. Алина высвободила руку и погладила его по щеке. Он повернул голову и поцеловал ее ладонь.
— Хватит ворковать, — громогласно потребовал Титус. — Заказывайте лучше лососевый суп.
— Лососевый суп подождет, — улыбнулась Красивая Укулеле.
— Он мерзкий, как ламинария, — поддержал Зум.
Алина отстранилась и облокотилась на стол, подперев щеку кулаком, и продолжала отдаляться взглядом. К окну подкрадывались мокрые шорохи, террасу затопили подмигивающие огоньки. Морось бесшумно перешла в туман.
— Мне это ни о чем не говорит, — безучастно призналась она. — Я никогда не ела ламинарию.
Мимо порхнул официант с подносом крышек-куполов, оставив длинный щекотный шлейф гастрономических запахов.
— Да ладно, — не поверил Вирский.
— Все ели ламинарию, — поддакнул один из близнецов Ортов, смутно отличимых друг от друга по выражению глаз, как один и тот же человек в очках и без очков. Условный очкарик выглядел самоуверенным остряком и смутьяном; брат казался его немного опрощенной и опресненной производной. Они сидели плечом к плечу, соприкасаясь копнами всколоченных кудрей, похожие на непоседливых, плутоватых херувимов, которым в тягость высокий ангельский чин.
— У матери я питалась разной уличной едой, а дед не выносил ламинарию. Это что, какой-то фетиш? Каждый должен пройти крещение ламинарией?
Вирский подозвал официанта и заказал две порции ламинарии. Когда официант принес заказ, Алина пододвинула к себе тарелку и стала опасливо вглядываться в горку маслянистых, спутанных, остро пахнущих лент, точно это был левиафан, готовый утащить ее в йодистый мир детства, на самое дно.
— Это едят, — сказал Вирский.
— Это несъедобно.
— Чем же тебя кормить? Акридами и диким медом?
— Остается лосось, — напомнил Титус.
— Никаких лососей, — отрезал Вирский.
— Черт меня дернул ляпнуть про ламинарию, — бухтела Алина.
— Теперь не отвертишься, — сказала Красивая Укулеле.
Алина неприязненно покосилась на ламинарию:
— Одна я эту гадость есть не буду.
— Ладно, — согласился Вирский. — Давай на счет «три».
Присутствующие в смятении следили за происходящим, как за смертельным номером, исполняемым в паре, каждую секунду ожидая, что едоки замертво свалятся под стол, подкошенные съеденной отравой.
Опоздавший Леман застал за столиком идиллию — все увлеченно уплетали ламинарию, — и его уничижительное «детишечки» прозвучало не так уверенно, как обычно.
Подростки совершали одиссею на велосипедах, отмечая глубину луж слаженным визгом. Тополя над парапетом возмущались крохоборству ветра. В переменчивой тени на противоположном берегу прогуливались пешеходы. Неспешно проплывали плоские, песком нагруженные баржи и смахивали друг за другом пенистую накипь с поверхности воды. Набережная у Старого моста была обсажена рыбаками с тонкими прутиками удочек, и человек с этюдником все это любовно зарисовывал.
Алина сидела, свесив ноги, на корме и насвистывала какую-то простенькую бесхитростную мелодию. По трапу поднялся Вирский и молча сел рядом. Алина продолжала насвистывать, и пока она свистела, сгущались сумерки. Проклевывались первые робкие фонари, вспыхивали квадраты окон, зигзаги вывесок, и Старый мост проступил ободками огней по арочным изгибам. Мелодия медленно выдыхалась, а когда иссякла, стал слышен плеск воды о борта баржи и копошение каких-то водоплавающих. По набережной с надрывом, обдирая барабанные перепонки, пронесся мотоцикл и редуцировал в приглушенный рокот. Прошла старушка с таксой, всем существом выражавшей дли-и-и-н-н-ное удивление. Угрюмец в макинтоше прогуливал на длинном поводке свою хандру без намордника.
— Что это за мелодия? — спросил Вирский.
Алина повернула голову и долго, словно бы не узнавая, на него смотрела.
— Старая моряцкая песня, — сказала наконец она. — Дед часто насвистывал.
Вирский появился в «Аталанте» раньше обычного и просидел за стойкой около часа, мрачно отражаясь в зеркалах, пока еще пустынных и необитаемых.
— Поссорились? — весело поинтересовался Фикса и, не получив ответа, исчез на кухне.
Когда в дверях выросла Алина, он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой тусклым, отсутствующим взглядом. Она постояла на пороге, гипнотизируя его бесчувственную спину, подкралась ближе и снова замерла; затем в глазах ее появилось выражение шкодливого дьяволенка; помедлив, она приблизилась вплотную и быстро поцеловала его в затылок. Он резко обернулся и встал со стула.
Некоторое время они смотрели друг на друга с оценивающей сосредоточенностью.
— Прости, не смогла сдержаться, — нарушила молчание Алина. — Захотелось поцеловать тебя в затылок.
— Чего еще тебе хотелось?
— Еще? Поцеловать тебя в губы, — ответила она с серьезным видом. — Но уже расхотелось. Ладно, не буду нарушать твою байроническую кручину.
— Дай руку.
— Зачем? — попятилась она, пряча руки за спину.
— Просто дай.