Во время генеральной репетиции Мальстрём расхаживал между рядами, глядя себе под ноги с какой-то жутковатой безмятежностью, то замедляя, то ускоряя шаг согласно партитуре пьесы, будто движениями тела дирижировал действо. Вид у него был издерганный, но окрыленный, как у больного, который упивается своим недугом, всеми его пугающими и разрушительными проявлениями. Происходящее на сцене было проникнуто тем же болезненным напряжением. Актеры существовали порознь, каждый в своей отдельной световой капсуле; импровизировали, поддерживая пульсацию ритма и игру контрастов, как в джазовой пьесе; диалоги дрейфовали к пантомиме; импровизация выплескивалась в зал — там танцевали тени, там прятался непроницаемый, недосягаемый отец; ближе к концу Жюли преображалась в дзанни в черном трико, с черной смеющейся и белой скорбной половинами лица, и била зеркала, которые кружились вокруг нее в шутовском хороводе и отъезжали за кулисы, влекомые фигурами в трико; и угасала в плотной тишине, вместе со зрительным залом погружаясь во тьму, как под воду.
Подкараулив Алину возле гримерки, Крюгерша попыталась закогтить ее и уволочь к журналистам, которые утолили духовную жажду и теперь изнывали от жажды коммуникабельной.
— Страдать фигней в мои планы не входит, — Алина осторожно отцепила окольцованную клешню Крюгерши.
— По-твоему, интервью — фигня? — трясла пергидрольными локонами та.
— Именно.
— Ты будешь делать то, что делают все нормальные люди, — не терпящим возражений тоном скрежетала Крюгерша. — Отвечать на вопросы, фотографироваться и так далее.
— Перспектива лицезреть собственную рожу на каждом столбе не приводит меня в состояние экзальтированного восторга.
— Милая Алина…
— «Милая» из ваших уст звучит как оскорбление.
— Ты мне достаточно трепала нервы, дрянь!
— Вот видите, — похвалила Алина, — вы можете не лицемерить, когда захотите. Как было б здорово, если б вы не лезли в мою личную жизнь и не пытались меня социализировать. Режиссер бы режиссировал, осветитель освещал, уборщица убирала, все занимались бы своими непосредственными обязанностями. Мир стал бы лучше.
— Я пожалуюсь режиссеру!
— Жалуйтесь. Нужно же вам чем-то заниматься. Куда-то деть кипучую энергию.
— Я не хочу слышать никаких возражений!
— А я не хочу коммуницировать с общественностью. Думаю, общественность это как-нибудь переживет. Смиритесь с этим наконец и оставьте меня в покое.
— Я найду на тебя управу!
— Только поскорей, а то это становится утомительным.
— Ты еще об этом пожалеешь, — прошипела Крюгерша.
— Милая Нора, идите на хер.
Мор раздобыл мне беретту. Учитывая паутину полезных знакомств, которой он опутал город, это не представляло особого труда.
С отяжелевшим карманом я пустился в плаванье по улицам под проливным дождем. Все было липкое и ледяное. Нежить на фасадах дружно разевала пасти, захлебываясь влагой. Двор, подворотня, снова двор, целая череда дворов, осклизлых каменных капканов, расставленных на моем пути. Меня несло куда-то вместе с бурливыми массами воды. Я то выныривал на свет, то погружался в темень. С крыш лило. Подворотни превратились в черные воронки. Внешний мир скользил мимо меня смазанным световым потоком, словно на снимке с длинной выдержкой.
— Так ты не знаешь, где Алина? — спросил Вирский.
— Приехал какой-то тип на черном «мельмоте» и увез ее, — Фикса меланхолично смахивал со стойки сор.
— Один?
— Один. Мешковатый такой, с сигарой. Куда увез, не знаю.
— Известно куда, — фыркнула мама Клара. — Все они одинаковые, эти вертихвостки.
— А эта еще и с прибабахом, — хихикнул Фикса.
— С хахалем уехала, — презрительно раздула ноздри мама Клара.
— Далась она тебе, — подпрягся Фикса.
— Она спасает меня от смерти, подступающей со всех сторон, — сказал Вирский.
— Это вы про Ашер? — вмешался дородный, вислоусый человек в цивильном, опрокидывая в себя порцию «черненького». — Как она выбешивает нашего инспектора!
— Она выбешивает всех и каждого. — Мама Клара грузно навалилась локтями на стойку. — Злобная босота.
— Где Ашер, там всегда движуха, — сказал подошедший к стойке речник.
— И неприятности, — присовокупил Фикса.
— Если появится, — Вирский двинулся к выходу, — передайте, что я ее искал.
— Передадим, — пообещала мама Клара.
Алина появилась несколько минут спустя и привалилась спиной к двери, в которую ломился ливень. Вода рваными клочьями висела над домами. Булыжную мостовую омывал бурливый селевый поток.
— Отойди от двери! — гаркнула мама Клара. — Не путайся под ногами.
Алина подошла к стойке, приглаживая мокрые волосы. Мама Клара сверлила ее неприязненным взглядом:
— Накаталась?
— Я не каталась.
— А что это за тип на «мельмоте»? — поинтересовался Фикса.
— Отвез меня к отцу, — Алина тарабанила пальцами по стойке, глядя на собственную руку с безразличием, как на посторонний предмет.
— Не вышло разговора по душам?
— Для него нет, и не было никакой проблемы. А то, что для меня на протяжении всех этих лет проблема была, только свидетельствует о моей пошлости.
— Любить тебя не за что, — поджала губы мама Клара.
— Знаю.