— Я так и думал. Бенгт — зять Элисабет. Они грызлись с начала восьмидесятых, когда Бенгт продал землю от усадьбы, которая досталась ему от старого Видье. Если верить Элисабет, за этой великой тайной стоим, как вы уже наверняка слышали, мы с Бенгтом. — На сей раз Морелль обозначил в воздухе кавычки. Анна думала, что жест плохо вязался с его обычным способом выражаться, и тревожный звонок у нее в голове звякнул еще громче.
— Мне жаль, что Видье и вас втянула. У меня было предчувствие, еще когда я только услышал, что вы собираетесь снимать Табор. Элисабет просто дышит трагической гибелью Симона. Чисто по-человечески следует, конечно, сочувствовать ей. Они с мужем потеряли единственного ребенка, а вскоре после этого Карл-Юхан заболел. Элисабет уверена, что одно связано с другим. Что скорбь ослепила Карла-Юхана и заставила его покончить с живописью. Однако она забывает, что случившееся стало трагедией далеко не только для семьи Видье.
Морелль тяжело покачал головой, отчего стал похож на старого грустного медведя. И слова, и жесты казались искренними, однако в них крылся какой-то едва уловимый диссонанс.
— Понимаете, Симон, Александер и Бруно Сорди с первого класса были не разлей вода, они часто бывали у нас с Эвой-Бритт. Эти трое и те две девочки почти всегда держались вместе. — Морелль еще отпил из кружки. — Симон уже в начальной школе играл на разных инструментах. Учитель музыки говорил — он вундеркинд. Один на миллион. Когда Симон подрос, его с удовольствием приглашали и на свадьбы, и на похороны. Он играл и пел так, что сердце сжималось.
Печальный медведь снова покачал головой.
— Симон поступил в Музыкальный колледж в Мальмё, но это было только начало. Все знали, что он станет великим. И тут — эта трагедия. Гибель юного человека всегда трагедия, но то, что погиб именно Симон Видье, стало ужасным потрясением. А вскоре после этого закрылись почта и банк, через год — консервный завод. Как будто гибель Симона выкачала воздух из всего Неданоса. Безработица росла, люди начали уезжать отсюда, недвижимость обесценилась. Много лет понадобилось, прежде чем коммуна оправилась. И оправилась она в большой степени благодаря Бенгту Андерсону. Это он привлек сюда новых работодателей, устроил, чтобы здесь ходили местные поезда. При нем “Glarea” снова начала приносить доход, мы рассчитываем, что у нас пустят поезда дальнего следования. Прибавьте сюда конференц-центр, который Мари и Бруно затеяли на холмах, — и станет ясно, что наш муниципалитет ждет новый золотой век, не хуже, чем в шестидесятые.
Морелль отставил чашку и смел несколько воображаемых крошек со стола. Жесты и мимика изменились, стали более непринужденными. Несоответствие, которое только что бросилось Анне в глаза, исчезло.
— Поэтому в каком-то смысле вдвойне трагично, что Элисабет Видье так настойчиво цепляется за прошлое, — заключил Морелль. — Она как будто напоминает всем о тяжелых временах, а ведь мы столько работали, чтобы оставить их позади.
Он допил кофе и с негромким стуком поставил кружку.
— Ну что, возвращаемся?
Анне хотелось бы продолжить разговор. Она знала, что на момент гибели Симона на каменоломне были еще четыре человека. Алекс, Бруно Сорди, Мари Андерсон и женщина, чье имя упомянула вчера Элисабет — Катрин или что-то в этом роде, Морелль по какой-то причине говорил о ней значительно меньше. Ей хотелось задавать вопросы, копать дальше, докопаться, что в его рассказе не вяжется, но Хенри Морелль ясно дал понять: больше он о смерти Симона Видье говорить не намерен. Анна неохотно отступила.
После работы она заехала на вокзал, забрала Агнес, и они, как договаривались, отправились в магазин, торговавший велосипедами. Анна успела пообещать Агнес мопед. Одна из множества взяток, призванных примирить Агнес с переездом.
Магазин оказался бывшей большой фермой на окраине поселка, с двумя перестроенными сараями, полными теперь велосипедов и мопедов: запах зверей сменился запахом резины и смазочных материалов. Агнес почти сразу приметила белую “веспу” вроде той, на которой разъезжала Одри Хепберн в “Римских каникулах” и которая, разумеется, оказалась одной из самых дорогих моделей.
Конечно, Анна уступила; цена — не проблема. Виллу в Эппельвикене она продала в четыре раза дороже, чем они с Хоканом ее когда-то купили, к тому же она получила внушительную страховку — Хокану полагалось страхование жизни как полицейскому.
Анна зажмурилась, потерла уши. Прием сработал. Голос Хокана затих.
