С южной стороны Туманный Холм выглядит особенно красиво. Если отойти в поле подальше, то возникает забавная иллюзия – поле начинает казаться дорогой, ведущей вверх. Вокруг все словно исчезает, только поле, только гора, тополя на горизонте. Если разогнаться хорошенько, то можно взлететь.
Раньше здесь рожь сеяли, и было еще красивее, сейчас пустая трава с елками, но впечатление производит. Туманный Лог разный со всех сторон и разный в каждое время года. Когда обходишь вокруг холма, словно путешествие кругосветное совершаешь.
Я остановился посмотреть, и Дрондина, но не смотрела, а окуня слопала.
– Шныровские всегда семью бросали, – сказала Дрондина, ковыряясь в зубах костью. – Бессовестные люди. Их всегда на ярмарках буцкали.
– На ярмарках?
– Угу. На ярмарках, кино когда привозили, на проводах зимы, в день урожая. Шелупонцы шныровские. У них и фамилия от этого происходит – «шмырить», это значит «пинками прогонять». А ты знаешь, что они саму Шнырову в детдом сдавали?
– Вранье, – возразил я.
– Да точно, – заверила Дрондина. – Семь лет назад, когда их папаша забухал, они сдали Шнырову в интернат. А потом ее бабка забрала и на себя оформила, чтобы пособие получать. Они только и ждут, где государство обобрать.
– Сплетни, – снова возразил я. – Никто ее не сдавал в детдом. У нее нога просто кривая была, она в больнице лежала с аппаратом. Ногу выпрямляли…
– Так они и сейчас у нее кривые! – радостно подхватила Дрондина. – Если лягушку за жабры поднять, чтобы лапы болтались – как раз Шнырова получится.
– Пойдем лучше, – сказал я
– Сам же остановился, – пожала плечами Дрондина. – Пойдем, мне чего…
Мы приблизились к опушке леса, и Дрондина догадалась.
– Мы что, к колоколу? – спросила она. – Зачем? Ты что, думаешь, она там?
– Ага.
Дрондина вздохнула.
– Ладно-ладно, – сказала она зловеще. – Поглядим.
На опушке еще краснела земляника, вскипевшая, но сладкая, и мы в ней, конечно же, увязли, и, наверное, полчаса ели, так что голова заболела и в сон повело, землянику или мед лучше есть ближе к вечеру.
А в лесу черника, как раз набравшая сахара и сока, Дрондина предложила поесть и черники, но я напомнил, что черника, земляника и окунь с утра – это неизбежный понос в обед. Дрондина от черники воздержалась, но спросила, зачем Шныровы держат козу.
– Для молока, – ответил я.
– Для молока?! Как же! Она же не доится! Жрет, как лось, а не доится. Все в рога! Они ее для рогов держат! А вообще все, что с Шныровыми соприкасается, все бесполезное делается. Помнишь, они свинью завели тогда, еще до козы…
Дрондина стала рассказывать про участь свиньи, которая до козы, но которая была не менее бестолковой, и не жирела, а наоборот, тощела, и напоминала саму Шнырову, свинья-вешалка, свинья-велосипед. Шныровы решили, что она больна свиным гриппом, есть нельзя, взяли и выгнали свинью со двора в лес.
– Бедная свинья одичала и где-то бродит тут…
Дрондина подобрала кусок алюминиевой проволоки и стала сворачивать разные фигурки, то рыбку, то ножик, то длинную трехногую табуретку, и да, эта табуретка у нее напоминала Шнырову, а потом одна нога отломилась и Дрондина сделала из нее хвост. А потом собачку. И опять собачка на Шнырову походила, Дрондина плюнула и выкинула ее прочь.
– А мы в Тунис поедем осенью, – сказала Дрондина. – Наверное, в сентябре. Папа сказал, что он зарплату получит – и поедем. Дай, попью.
Дрондина взяла у меня чайник и попила из носика. Затем набрала хорошенько воздуха, перед тем, как повторить, что они поедут в Тунис, а Шнырова поедет в дурдом. Но я опередил.
– Слушай, а ведь Саша твоя сестра, – сказал я.
Дрондина поперхнулась чаем и закашлялась, так что мне пришлось постучать ей по спине.
– Мы не сестры, – просипела Дрондина, откашлявшись. – Никакие мы не сестры!
– Разве?
– Абсолютно! – Дрондина от возмущения плюнула под ноги. – Троюродность почти не считается. Какая она мне сестра?! Да я с ней на одной грядке…Да я когда рядом прохожу – дыхание задерживаю! От нее козой за километр несет! Сестра…
Дрондина замолчала, остановилась, указала пальцем.
– Пришли, кажется, – вздохнула Дрондина. – Вон, развалилась, сестричка…
Шнырова сидела у колокола. Сидела, ничего не делала. Рядом с ней валялась лопата.
– Я тебе говорила, что не надо ее искать, – прошептала Дрондина. – А вдруг она по-настоящему чиканулась? Видишь, лопата у нее? У них же все чиканутые, если в дурдоме не лежал, значит, не настоящий Шныров. Ты знаешь, почему ее папашу из армии выгнали?
Напал на прапорщика, покусы третьей степени. Ничуть не сомневаюсь.
– Пойдем отсюда, Граф, – попросила Дрондина. – Скажем бабке, где искать, пусть сама ее забирает. Я не хочу лопатой огрести…
Дрондина потянула за руку.
– Погоди, надо посмотреть…
– Да что тут смотреть? Видно же, что жива…
Дрондина замолчала, точно вспомнив о чем-то.
– А хотя ладно, давай посмотрим, – согласилась вдруг она.
Мы подошли поближе. Шнырова сидела возле колокола, привалившись спиной к меди, вытянув ноги, независимо сложив руки на груди.
– Привет, Саш, – сказал я. – Чего ты тут сидишь? Там, дома, тебя бабушка ищет.
