Сладостные перспективы, сладостные. Есть ради чего жить. Читайте классику, господа! Читайте и перечитывайте, готовьтесь! А вы, господа литераторы, имейте совесть, пишите вкусно, черт вас дери! Иначе чем запомнимся тысячелетию грядущему?
— Господа, позвольте пару слов…
— Просим, просим…
— Слово нашему драгоценному Валерьяну Аполлоновичу!
— Тс-с! Тихо, господа! Молодые люди, там, у окна… Потише, пожалуйста.
— Господа… Хм… Я, собственно, так, о пустяках…
— Ну же, Валерьян Аполлонович! Не томите! Из ваших-то уст…
— Соловей наш! Цицерон! Умоляю!
— Да я, право… Неловко даже и говорить перед лицом столь достойного собрания…
— Ох, Валерьян Аполлонович, умеете же вы, проказник этакий, заинтриговать! Ну же, душа моя…
— Мы — все внимание! Уста сомкнуты, уши и сердца — разверсты! Благоговеем в молчании…
— Дело в том, что я рассудил тут убогим разумением своим…
— Знаем мы ваше убогое разумение! Всем бы такое! То-то бы зажила Русь-матушка!
— Ну, тихо же, господа. Право, мы мешаем нашему всеми любимому Валерьяну Аполлоновичу! У всех ли налито, господа?
— И севрюжки. Непременно севрюжки на закусочку. И слышать ничего не хочу. Севрюжки непременно!
— Тс-с! Просим…
— Хм… Господа, вы прекрасно знаете, в какое время мы живем…
— Эх-хе-хе, голуба Валерьян Аполлонович, нам ли не знать! У меня, господа, убытков за прошлый месяц…
— Ах, оставьте! Ну не об этом же сейчас. Слушаем, слушаем!
— И то! Слушаем!
— И я, проанализировав сложившуюся ситуацию, прошу прощения за столь выспренние слова, пришел к следующему выводу…
— Умеет, шельма, завернуть!
— А где журналисты? Прошу прощения, Валерьян Аполлонович… Журналисты где?! Пусть же включат свою технику! Не за тем их сюда звали, чтобы… Потом допьют… Продолжайте, душа моя, Валерьян Аполлонович!
— Да-с, к следующему выводу… Хм… Ей-богу, господа, духу не хватает!
— Ну же, голубчик, ну!
— А, была не была! Господа! Я пришел к выводу… Я предлагаю… Предлагаю…
— За цыганами послать?!
— Что? Зачем? Каких цыган?
— Да не перебивайте же! Экий нетерпеливый! Не обращайте внимания, Валерьян Аполлонович! Молодой еще! Чувствами живет. Цыган ему… А нет послушать мудрых людей! Слушаем, слушаем…
— Предлагаю… Ну, помогай, Господи! Предлагаю: выйти, наконец, из… КРИЗИСА!
— …?
— У меня, собственно, все.
— Позвольте… И? Ну-те, ну-те?
— Но у меня действительно все!
— Хи-хи-с.
— Ну, полно, полно, Валерьян Аполлонович! Пошутили и довольно. Выдыхается же… ну говорите, что хотели. Право, мочи уже никакой нет.
— Я серьезно. Пора, наконец, выйти из кризиса.
— Как?!
— Помилуйте!
— Вот так номер!
— Н-да, балагур-с!
— Так прошрафиться…
— Но… но… позвольте, Валерьян Аполлонович… Ведь это как же… Как прикажете понимать?
— Журналисты! Да выключите вы свою дурацкую аппаратуру! Лучше уж водку пейте! Валерьян Аполлонович, голубчик, может быть вам нехорошо? Человек! Кондиционеры включите! Душно же, в самом деле… И не курили бы вы там, молодые люди… Видите, дурно Валерьяну Аполлоновичу…
— Напротив, я прекрасно себя чувствую. Настолько прекрасно, насколько возможно в наше время…
— При чем тут время? Закусывайте, господа, закусывайте! Ваше здоровье! Я все же полагаю, что Валерьян Аполлонович нас разыгрывает… А? Ну, признайтесь, голуба?
— Верно, тут скрыта какая-то тонкость. Намек, так сказать, фигура аллегорическая…
— Ах, шельма… И как закрутил… А мы-то — за чистую монету…
— Браво, Валерьян Аполлонович!
— Но у меня действительно все, господа! Право, я не понимаю, о каких намеках говорите!
— Ну, полно. Ну, голуба. Ну, пожалей нас, дураков. Ну, видишь, молодежь смотрит… Ну, виноваты, ну дураки, ну не сподобил Господь. Ну не сердись, мамочка. А лучше просвети и наставь… Ну, скажи, что пошутил…
— О Господи! Ну, пошутил, пошутил!
— Ну, то-то! Дай я тебя, душа моя, расцелую! Дал же Господь таланту, а, господа?
— Виват Валерьяну Аполлоновичу! Виват!
— А теперь, молодой человек, и цыган можно. То-то, учитесь… надо умственно… А то сразу… Человек, шампанского!
И как стукнуло ей шестнадцать лет, так ударилась она в рев и рыдала долгих пять дней и ночей. Отец, волосатый мужичина, известный злодей-душегуб, мрачный разбойник, жалел ее, полусиротинушку — жену-то свою он давным-давно извел, сжил со свету белого.
— Эка дурища, — ворчал Еремеич, принимаясь за щи, густо приправленные солью бесконечных дочерних слез. — И на кой тебе муж? Да за ним так ли еще взвоешь, ежели мужчина попадется правильный.
— Нет, батюшка, нет, родненький, — вспыхивала еще не выплаканными до конца глазами Иринушка. — Я его жалеть все равно буду. Пусть хоть какой…
За пять-то слезных лет такого ли батька натерпелся. И умолила его дочка, затопила ему душу тоской-печалью невысказанной. Крякнул ре, нахлобучил малахай, вскинул на одно могучее плечо дубинку верную, в пятнах да расщепинах, на другое — мешок пустой, дерюжный, объемистый. Да и отправился в засидку, на место привычное, у трех дорог. День сидел, ночь коротал, без огня, без пищи, без курева, сердце ожесточая. А на другой день…
