Окей, — говорит она. — Но теперь-то ты, надеюсь, понимаешь, что надо чаще менять носки?
Несомненно, кто-то не выдержал и запустил-таки в него чем-то тяжелым. Возможно, цветочным горшком, схваченным сгоряча с подоконника, горшком, о котором впоследствии пожалели — вещь нужная. А может и не горшком. Да и наверняка не горшком. Чем-то менее ценным. Хотя очень трудно найти в квартире что-то, предназначенное именно для этой цели. Впрочем, хороши кубики, обыкновенные деревянные детские кубики, если, конечно, в доме есть дети, которые видят сейчас десятые сны, пока вы раздумываете над кубиками… Ах да, кубики сейчас делают из пластика, и они теперь легкие, не летящие далеко и метко… Но ерунда. Ведь запустили же в него чем-то, если судить по удаляющимся его звукам, по высказанной вслух досаде… И нечего обижаться. Правильно сделали, что запустили. Все-таки ночь на дворе, и сон весенний так прерывист и чуток… А тут, как заведенный, минут сорок подряд, с идиотской, совершенно необъяснимой пока настойчивостью, он повторяет одну и ту же фразу, если вслушаться, одну и ту же, состояющую из семи быстрых, почти непрерывно звучащих «гав» и одного «гав» через паузу. Вот так: гав-гав-гав-гав-гав-гав-гав, гав! Представляете? В то самое время, когда такой сон! Ну и конечно же кто-то не выдержал. И напрасно пес на кого-то обиделся.
И я потом не мог уснуть еще час, пытаясь понять, чего же он хотел, выговаривая, вернее, вылаивая старательно одну и ту же фразу? А потом понял. И ничего там хитрого не было. Всего-то он хотел нас уверить вот в чем: «Спите, да? А я вот всю ночь вас тут охраняю…» Ну и еще что-нибудь добавлял, раздосадованный.
А потом кто-то не выдержал и запустил в него чем-то тяжелым.
Среди вокзального многолюдства он, конечно же, выделялся. Своим черным фраком и размахиванием рук, которые дирижировали невидимым, тончайше звучащим оркестром, заодно отпугивая летящих к отъезду пассажиров. Его пробовали уговорить по-хорошему:
— Чудак, да кто же тебя тут услышит?
Или сердились:
— Безобразие, вы же мешаете!
А он был упрямо и молчалив. Или изредка огрызался:
— Кретины, да где же вас еще вместе столько соберешь?
Вот и доигрался. Его вывели в сопровождении ударных на сцену, подняли занавес, и он оказался лицом к лицу с духовым оркестром местной пожарной команды. Он отступил немного вглубь сцены, побледнел, но нашел в себе силы воскликнуть:
— Я сам!
И действительно, сам взмахнул рукой. Страшно рявкнула медь. Он рухнул в оркестровую яму.
Собственно, его предупреждали.
Люди бежали молча, сосредоточенно глядя себе под ноги. Не все успели укрыться, когда завыла сирена…
Ударившись об угол телевизора, он испуганно бросился закрывать форточку. Словно это могло спасти его. И тут же увидел, как из-за угла дома с победным воем выползла поливальная машина.
Он в слабости опустился на стул, ощущая удивление. Оказывается, он еще не разучился плакать от бессилия.
«Мне давно бы обменять мою огромную комнату с видом на Дерево. Но я уже опоздал. Опоздал лет на двадцать. За это время Дерево унесло свою вершину за крышу нашего дома.
Когда-то я был маленьким, и дерево было маленькое. И хоть рос я быстро, как трава, дерево обогнало меня. Мне остался балкон — с него я еще мог посматривать на дерево свысока. Я подозревал, что дерево растет по ночам, переваривая то, что узнает днем. Наверно именно по ночам оно подбиралось к моему балкону, чуть поскрипывая туговатой корой. А я спал. И не видел, как верхние, самые любопытные листочки уже заглядывают в мою комнату.
Дерево недолго изучало меня. Вскоре оно заскучало и стало забираться все выше и выше, заглядывая в новые окна. А потом и весь наш дом наскучил ему. И оно так рвануло вверх, будто все мы разом умерли.
Теперь, по ночам, пользуясь светом автомобильных фар, тень Дерева быстро обегает мою комнату. Но нет, ничего не изменилось. Я не совершил подвига, не нарисовал замечательную картину, не создал семью… Все мои приобретения: кошка и собака.
Я с ненавистью вслушиваюсь в шум машин. Мне достаточно одной машины. У меня богатое воображение — следствие не только одиночества. Для меня любой механизм — потенциальный источник моих грядущих бед и потрясений. Проехавшая сейчас за окном машина заставляет меня вспомнить, что «на дорогах туман, гололедица…» И это уже я веду обреченную машину по отвратительной скользкой дороге. Я не могу не гнать машину, иначе кошмар будет длиться долго, а я не хочу долго… Машина покорно не слушается управления…
Мышцы окаменели, тело застыло в позе жертвы автомобильной катастрофы… Черт! Ведь глупо же! Расслабься. Чувствуешь, как вспотели ладони? Если бы ты сейчас, к примеру, коснулся ладонью оголенных проводов, то… Перестань! Ну, какие еще провода? Закури. Ну, закурил… Но ведь это все равно не сон.
Для того, чтобы заснуть, я должен миновать ловчую сеть моего воображения.
