— Здесь, в этой комнате. С компрессом лечебной грязи «Фанго» на плечах, закутанный в шерстяной плед. Это рекомендованное мне врачом средство борьбы с артрозом. У меня был такой вид, в каком лучше не показываться ни друзьям, ни знакомым. В последние дни я чувствовал себя так плохо, что врач был вынужден дать мне освобождение от работы.
— К вам никто не приходил, кто мог бы засвидетельствовать, что вы находились дома?
— Визит ко мне несколько запоздал. У меня есть алиби лишь с двадцати часов пятнадцати минут.
— И кто же к вам приходил?
— Коллега Кройцман. Я попросил его провести освещение в перестроенную ванную комнату.
— Вам ничего не бросилось в глаза в поведении Кройцмана?
— Трудно сказать… — медлил Шиффель. — Я недостаточно хорошо его знаю, чтобы сразу заметить разницу в его поведении. Но он показался мне возбуждённым. Он был похож на человека, который делает одно, а думает о другом. Это отметила также моя знакомая, фрау Лампрехт, которая заглянула ко мне позже. Она заведующая кадрами на нашем предприятии, поэтому также знает Кройцмана.
— Вы обещали ему вознаграждение за посредничество в сделке?
— Он друг господина Люка… — Директор умолк. — Был его другом. Господин Люк полагал, что это, мол, его дело, что он сам…
— Вы не знаете, не ездил ли Кройцман в последнее время в Берлин?
— Этого я не знаю. У меня своих дел по горло.
— А вы сами когда в последний раз были в Берлине?
— Мой артроз едва позволяет мне доковылять до кабинета врача, — ответил Шиффель с прискорбной улыбкой.
Симош поднялся и поблагодарил за сведения. Он стоял уже в дверях, когда директор спросил его с сомнением:
— Олаф Люк закопан на своём участке?
Симош второпях кивнул.
Дежурная у столика администратора отеля протянула ему конверт с запиской: «Вы найдёте меня в баре. В. Готенбах». Старший лейтенант разделся и направился в бар. Маленький человечек в чёрном костюме с большим ярко-жёлтым галстуком преградил ему дорогу:
— К сожалению, переполнено, мой господин.
Симошу редко приходилось слышать угрозу, выраженную в вежливой форме.
— Для меня всегда найдётся местечко, — он опустил руку в карман.
Коротышка неправильно понял этот жест, ожидая монету.
Симош покачал головой — от меня, мол, не получишь — и сунул коротышке под нос своё удостоверение.
Прочитав и поняв, в чём дело, тот залепетал:
— Ради бога! Давайте я незаметно выведу кого вам надо…
— Не делайте такое испуганное лицо, — предостерёг старший лейтенант, — что подумают ваши гости? Итак, улыбнитесь и посторонитесь.
Коротышка поправил свой жёлтый галстук, растянул рот в улыбке и, наклонив голову, пропустил Симоша в зал.
У двери Симош на минуту остановился и закрыл глаза. Лишь после этого он смог видеть в полумраке. Колонны обрамляли небольшую круглую танцплощадку. За ней весь зал был разделён на ниши. Как показалось Симошу, ниши эти можно было монтировать по-разному. Для многих посетителей они представляли собой острова уединения.
Готенбаха нигде не было видно. У стойки бара тоже. Заиграла музыка, и к танцплощадке двинулись первые пары. Симош фланировал от колонны к колонне, преследуемый жадными взорами трёх девиц, которые сидели на одном из «островов», напрасно надеясь выйти из уединения. Певец взял микрофон и душераздирающе завыл, превознося преимущества постели в пшеничной ниве. Тут старший лейтенант и обнаружил Вольфрама Готенбаха. Он сидел среди молодых дам, щебетавших по-английски. Взгляд его был туманным, улыбка, которой он одаривал дам, производила впечатление нарисованной. Симош положил руку ему на плечо и поклонился дамам:
— Мы хотели поговорить друг с другом…
— Точно, — Готенбах. залпом опустошил свой бокал.
— Вы пьяны.
— Чтобы застать меня пьяным, вы пришли слишком рано.
— Who is that[2]? — спросила одна из дам, пристально глядя на Симоша.
— Му friend[3], — ухмыльнулся переводчик.
— Пошли. Мы поговорим в вашем номере, — Симош. настойчиво потянул Готенбаха за рукав.
— How nice! Your friend is also my friend[4]. — Дама подмигнула Симошу.
Готенбах поднялся.
— Please, excuse me, ladies. My friend has got some problems[5]…
Теперь он сам положил руку Симошу на плечо и не убирал её, пока они не исчезли в дверях. Казалось, будто он выталкивает Симоша из бара. У смотревшего на них коротышки в ярко-жёлтом галстуке отвисла челюсть.
В фойе Готенбах снял руку с плеча Симоша и, кивнув дежурившим девушкам, крикнул:
— Если дядя Вольфрам завтра в восемь не выйдет к завтраку, спустите его вниз!
Девушки захихикали, только блондинка со светлыми холодными глазами серьёзно сказала:
— Просьба разбудить вас, господин Готенбах, записана.
— Вы всегда были и остаётесь жемчужиной этого отеля, — ответил переводчик с лёгким поклоном и последовал за Симошем в лифт, дверь которого распахнулась перед ними.
— Так, — сказал он, пока они поднимались наверх, — конец веселью. — Он глубоко вздохнул. Взгляд его неожиданно стал ясным и вызывающим.
«Он и вполовину не так пьян, как показалось мне вначале, — подумал Симош. — Надо быть начеку. Этот человек способен положить меня на обе лопатки.»
