Хотя глаза у нее давно помутнели, она видела серебряные нити в его бороде. Ее младшему ребенку почти тридцать четыре года. Алиенора мысленно оглянулась: жизнь пролетела слишком быстро, словно один год, вот уже поздняя осень сменяется зимой, и из фляги налит последний кубок вина.
– Мне придется оставить тебя на какое-то время. – Она похлопала Иоанна по щеке. – Лестно знать, что ты считаешь меня неутомимой, но перед обедом я должна отдохнуть несколько минут. А потом можешь развлечь меня своими новостями. – Ей было забавно видеть, что сын встревожился при этих словах. – Я отлично знаю, что ты поделишься не всем, но, поскольку мне об этом известно, разочарование не грозит.
– Вы же получили мое письмо, в котором я запретил Иоанне постриг в монахини. – Раймунд Тулузский гневно взирал на завещание, только что врученное ему Алиенорой. Он стукнул по пергаменту ладонью. – Вы пошли против моего прямого распоряжения. – Его темно-карие глаза горели как у безумца.
По дороге в Кастилию Алиенора навестила в Гаскони своего вдового зятя и привезла ему завещание Иоанны и ее вещи.
– Иоанна этого хотела, и я считала своим долгом помочь ей исполнить предсмертное желание, чтобы хоть немного смягчить страдания.
– Ага, и в результате ее упрямство стоило ей жизни! – воскликнул Раймунд.
– Она не сама запихнула ребенка себе в утробу, – ледяным тоном заметила Алиенора. – Ничего нельзя было поделать!
– Но все могло бы сложиться иначе, если бы она сидела здесь, в Тулузе, вместо того чтобы бежать к брату, который к тому времени уже умер. Как ей в голову могла прийти такая глупость? Вот вам и пример ее здравомыслия.
– Ребенок повернулся боком в ее чреве. После этого не оставалось никакой надежды.
– Если бы она была здесь, этого бы не случилось, – упрямо повторил граф.
– Иоанна не могла здесь оставаться. В вашем графстве стало небезопасно, и она пыталась помочь вам обоим, обратившись к Ричарду. Она не знала, что он умер! – Алиенора говорила жестким тоном. – Вы несправедливы!
На скулах Раймунда заходили желваки, и слезы блеснули в глазах.
– Она должна была вернуться ко мне. Но не вернулась и за это заплатила высокую цену, а вместе с ней заплатили я и наш сын, потому что теперь он растет без матери. Понимаете ли вы, как горько мне знать, что она у монахинь, а не у меня? Догадываетесь ли вы, что я из-за этого чувствую? – Он ударил себя в грудь. – А чувствую я, что меня предали и бросили, что Иоанна отвернулась от меня. Вы можете это понять?
– Ваши чувства имеют мало общего с правдой. Она не предавала вас и не бросала. Иоанна любила вас и хотела выжить, хотя этого ей было не суждено. В последние дни ее мысли занимали вы и ваш ребенок, и мысли эти были добрее ваших.
Мужчина повернулся спиной к Алиеноре и уткнулся лицом в кулаки, плечи его тряслись.
Алиенора сделала долгий вдох:
– Я не буду спорить с вами, она не этого хотела. Слишком много резких слов уже прозвучало, а в моем сердце столько скорби, что больше я не приму. Иоанна была моей дочерью и вашей супругой. Давайте помолимся вместе, а потом расстанемся во взаимопонимании.
Через несколько мгновений Раймунд обернулся и безмолвно кивнул – говорить он не мог. Алиенора видела, что до прощения еще далеко, но граф слыл человеком сильных чувств, которые быстро иссякают. В конце концов он смирится со своим гневом и болью. Когда пройдет достаточно времени, он все поймет. Алиенора надеялась на это.
Ясным, ярким утром в конце февраля Алиенора сидела в дворцовых покоях своей дочери в Бургосе, столице Кастилии, и наматывала шелковую нить на катушку. Шел десятый день ее визита, и она не могла нарадоваться тому, что решилась приехать. Весна здесь наступала раньше, и погода была милостива к ее старым костям.
Ее дочь, крещенную при рождении Алиенорой, с младенчества звали Норой, а выйдя замуж за Альфонсо Кастильского двадцать лет назад, она взяла себе имя Леонора. Она стала настоящей кастильской женщиной, свободно говорила на языке супруга – если у нее и чувствовался акцент, то во французском языке. Она унаследовала от Генриха широкие скулы и серые глаза, но в остальном походила на мать – такая же высокая и стройная, с изящным длинным носом и твердой линией рта. Алиенора узнавала в ней себя молодую – те же манеры, та же стать. Находясь рядом с дочерью, она исцелялась душой, ибо Леонора состоялась как женщина: она сильна, здорова, любима мужем. Они с Альфонсо были ровесниками и вместе взрослели. Альфонсо высоко чтил супругу и прислушивался к ее мнению, но оставался самостоятельным человеком и требовательным отцом.
